|
У моего брата появилась сыпь на затылке, но больше ничего серьезного. Мужская особь обладает более стойкой иммунной системой. Более превосходит гены этого вируса. Это занимает пять лет, чтобы завершить работу. Мамин подчерк здесь более размашистый. У нее был порыв. Я не могу прочесть ее тираду, потому что слова сливаются, одно слово наскакивает на другое, многие из низ зачеркнуты. Ее дочь могла умереть от такой реакции, но в этих записях у нее нет дочери, а есть только субъект. Так много слов, я чувствую, что могу утонуть, не поняв их. Мне трудно сосредоточиться. Мы были экспериментом. Мой брат и я были экспериментом. Раунд второй. Близнецы, которые выжили. И так как наши родители мертвы, мы остались незаконченным экспериментом. Вон может начать оттуда, где они остановились, взяв опыты из собственной жизни, но мы никогда не узнаем, что еще хотели сделать с нами наши родители. «Ты и твой брат никогда не были обычными». Я не могу смотреть на это. Не сейчас.
Роуэн чувствует это и закрывает тетрадь. - Нет смысла пытаться понять каждое слово – говорит он – доктор Эшби прошел через это и даже пытался дублировать некоторые свои работы. Он говорит что для того времени это было прорывом. Он думает, что они были на верном пути, чтобы стать лучшими в своей профессии. Мой голос тих, когда я говорю: - Они уже были лучшими… - Я не это имел в виду, – говорит он – Рейн, ты же знаешь, я любил наших родителей. Я знаю, что это так, но мне нужно было услышать это от него. Я валюсь обратно на подушки и закрываю глаза рукой, чтобы не видеть свет. - Господи – бормочу я – Неужели все это действительно происходит? Под ним прогибается матрас, когда он ложится рядом со мной, некоторое время он молчит, но потом говорит: - Я не переставал ощущать, что ты была жива. Я думал, что должно быть схожу с ума. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы видеть его. - Но теперь я здесь - говорю я – Ты не должен больше уничтожать эти лаборатории. Ты можешь больше не заставлять людей думать, что нет надежды. Ты больше не должен делать то что хочет Вон. Он пытается улыбнуться, но его улыбка исчезает, когда он осматривает меня с ног до головы: - Давай не будем говорить об этом сейчас – говорит он – Давай вернемся к той части, где мы оба живы. Я снова падаю на подушки. - Мы такие, не правда ли? – говорю я. Я не знаю почему, но это заставляет меня смеяться. И он смеется тоже. За окном светофор поменял цвет, люди открывают окна, застегивают кнопки и зашнуровывают обувь. Часы и календари. Леска уходит в воду. За этот мир стоит бороться. Сжечь осколки и начать все заново.
***
- Остается вопрос с моим сыном и внуком – шепчет мне Вон, когда я сажусь на самолет – имей это ввиду. На этот раз, когда мы взлетаем, я смотрю на то, как под нами тонет мир. Я смотрю, как города исчезают в песке, который уходит в океан. - Это как на открытке у отца – говорит Роуэн. Да, это так. Будто открытки моего отца вдруг ожили. И странно видеть этот чужой мир, как он становится меньше и меньше, и мы устремляемся к облакам. Странно думать, что в этом чужом мире нет ничего, кроме незнакомых людей. Через час после начала полета, Вон погружается в свои записи. Он вставил затычки в уши и отвернулся от нас. Он попросил его не беспокоить. - Так ему легче – говорит Роуэн – Я могу только представить, каково это, быть таким умным. Я слишком много сил потратила в прошлом году пытаясь узнать, что у Вона на уме. - Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я. Он протягивает руки поверх спинки сидения: - Отлично – говорит он – И, слушай, есть причина, по которой другие не пошли с нами. То, что здесь произошло никому другому не известно. |
