– Да-а, недурно вас учили в школе ГРУ, – с облегчением выдохнул Тихий. – Молодец, Женя. Пал Палыч?

 – Да, Олег Степанович? – откликнулся Бульдог, уже зная, о чем сейчас пойдет речь.

 – Надо бы после окончания дела премировать всю группу. Славно поработали.

 – Вот когда поставим точку, тогда и премируем, – деловито ответил Клычков именно той фразой, которой от него ждал старик.

 – Добро. Главное награждение отложим на потом. А сегодня все втроем можете отдыхать, – на столик легла тонкая пачка пятисотрублевок. – Можешь идти, Женя.

 – Спасибо, босс, – поблагодарил боевик и вмиг исчез из каминного зала вместе с деньгами.

 – У Флоренского тоже все готово, – задумчиво проговорил Тихий, зажав зубами кончик трубки, затянувшись и выпустив через нос две струйки дыма. – Мы свою часть дела сделали. Ленины отморозки выполнят всю оставшуюся грязную работу. Даст Бог, поимеет Леня с трудов своих дюже хлопотных где-то в районе пятисот кусков…

 – Тоже не хило! – осклабился, наливая себе в рюмку водки, Бульдог.

 – …в то время как мы получаем чистыми триста пятьдесят тысяч и икону, оцененную европейскими страховыми компаниями в два с половиной миллиона долларов, – закончил фразу патриарх и, чуть прикрыв глаза, торжествующе посмотрел на Клычкова. – Недурной расклад, как считаешь?

 – Весьма, – фыркнул Бульдог, опрокидывая в рот ледяной смирновский «Лимоничекъ» и заедая хрустящим соленым огурчиком. – А… насчет сбыта доски у вас, шеф, как я понимаю, уже есть наметки?

 – Зачем наметки? Я, Паша, точно знаю, что я с ней сделаю, – глухо произнес Тихий, пустыми глазами глядя на огонь в камине. – Только это уже не твоего ума дело.

 – Как скажете, – без малейшей обиды согласился Бульдог. – Я не эстет. И не коллекционер. Меня интересуют только живые деньги! Мани-мани-мани! – потер мокрыми от рассола пальцами Клычков.

 Тихий усмехнулся. Положил на столик еще не погасшую трубку, кряхтя, нагнулся вперед, взял с чугунной стойки у камина кочергу и поворошил тлеющие под поленьями угли.

 – И когда начинаем танцы, Степаныч? – после воцарившегося на целую минуту молчания нарочито безмятежно спросил Пал Палыч.

 – Через трое суток. В полночь, на пятницу, – почти не шевеля губами, глядя на огонь, едва слышно процедил авторитет, словно только и ждал этого вопроса. – Аккурат тринадцатого.

 – Стремный денечек! – Может, от выпитой водки, а может, от этой фатальной даты судорожно передернул плечами.

 Уютно устроившийся в кресле-качалке наемник вдруг почувствовал, как ему за шиворот тонкой струйкой прямо из астрала просачивается мистический страх. От почитаемого сатанистами зловещего числа, выпадающего на пятницу не чаще одного-двух раз в году, вдруг отчетливо повеяло могилой. Чьей?!

 Рука Пал Палыча машинально потянулась к бутылке с водкой, горлышко коснулось рюмки, но пальцы мелко дрожали и несколько горьких капель пролились на стол. Бульдогу вдруг показалось, что где-то вдалеке, за кирпичной стеной, отчетливо слышен скрежет бруска неспешно затачивающей свою проклятую косу Смерти, закутанной в черный балахон.

 «В ночь на пятницу, тринадцатого».