– Знаешь, Паша… – проводив взглядом умчавшийся кортеж Мальцева и опустив край атласной шторы, Тихий не спеша допил миндальный капуччино, вставил в рот трубку, пыхнул дымком и только затем договорил: – Еще никогда в жизни я не получал такого кайфа, как в эти несколько минут. Даже когда мы с Гуцулом, в шестьдесят восьмом, на армейском грузовике вертухайскую вышку протаранили, и то не такой кайф испытал! Веришь?!

 – А… – слегка смутился Бульдог, – когда дочка родилась, Степаныч?

 Иногда, тонко ловя момент, начальник гвардии мог позволить себе в общении с шефом легкое панибратство.

 – Так это ж совсем другое, – отмахнулся Тихий. – Ты хрен с яйцами не путай!

 – А я вот, помнится, когда на УЗИ, за месяц до Светкиных родов, узнал, что пацан будет, так чуть крышей не тронулся. Я же казак, последний мужик в нашем роду. Раньше, при царе, таким на ухо серьгу вешали, чтобы в армию не брали и в пьяной драке до смерти не покалечили. Берегли фамилию.

 Бульдог извлек из кобуры пистолет и, проверив обойму, спрятал назад. К его привычке – в моменты сильного нервного напряжения беспрестанно проверять готовность оружия – давно привыкли не только старик, но и все боевики группировки.

 – Род, фами-илия! У моего брательника младшого, Генки, если хошь знать, аж трое сыновей. И что?! – скривился Тихий. – Одного еще по пацанке на перо посадили за длинный язык, другие всю жизнь по тюрьмам, аки папаня наш, царствие ему небесное… Так пусть хотя бы в авторитете ходили, засранцы! Мужичье одно, терпилы… Одно слово – дурная кровь. Так что не нужно мне такого продолжения рода. Какая разница, какую фамилию будут носить мои внуки? Лишь бы толк вышел. А у Аленки моей золотой дураков да на рожу кривых просто быть не может. Вот подрастет чуток, подберу ей нормального парня, пока то да се – глядишь, уже дама!

 От взгляда Клычкова не ускользнула вдруг залегшая под глазами Тихого тень.

 – Это без оговорок, Степаныч, – быстро кивнул Бульдог. – Девушка она – высший класс! Не только глаза, но и сердце радуется. – И, помолчав, добавил: – Да уж, устроила она шороху. А с другой стороны, грешно говорить, но если бы не эти уроды, не Реаниматор, не взорванные тачки – заговорила бы она когда-нибудь? Вряд ли… Сами ведь говорили, лепилы только руками разводили. Шок им, понимаете ли, нужен. Вот и выходит, что…

 – Заткнись, Паша! – прорычал, впрочем не злобно, Тихий. – Не твово ума дело, ясно?! Тоже мне, Склифосовский выискался! Твой номер девятый, следи за клиентом. Скоренько созреет, парашник…

 – Извините, шеф, – фальшиво стушевался Бульдог и потянулся к пачке «Парламента». – Это я от радости. Вчера бакланов мальцевских покрошили, Алена, которую мы уже заложницей считали, нашлась, целая и невредимая, да еще заговорила снова. Сегодня Сашку, сучару, к ногтю прижали. Сплошные хлопоты, но и отдача какая! Прет.

 – Не торопись, – сухо осадил начальника гвардии старик. – Не говори «гоп» раньше времени – слыхал такую поговорку?!

 – Ваша правда. – Бульдог ощерился и поднял обе руки. – Сдаюсь. Погорячился.

 – То-то, – не меняя сурового выражения на морщинистом, почти безгубом лице, пробурчал старик. – Я, конечно, тоже в успех верю. Иначе бы давно на кладбище червей кормил… А касаемо Алены, – голос Тихого зазвучал вдруг угрожающе, – это мы еще проверим, Пашенька.