— Он большой и ядовитый. Выбрось.

Через десять минут повторилось. Потом ещё раз.

На четвёртый раз он просто спрятал находку за спину и посмотрел на меня честными глазами.

Ганс сдал его немедленно и без всяких колебаний.

— За спиной держит.

— Ганс!

— А чего ты. Отравимся все, а я потом виноват.

Булыч включился в дело сам и по-своему.

Он быстро сообразил, что люди ходят и что-то подбирают с земли, и решил, что это игра, в которой он обязан участвовать. Первым он принёс гриб. Настоящий, целый, аккуратно взятый зубами за ножку, и положил его мне под ноги.

Я его похвалил, и это была моя ошибка.

Дальше он принёс шишку. Потом кусок коры. Потом ещё одну шишку. Потом схватил где-то лягушку, приволок её, положил рядом с шишкой и сел, ожидая заслуженного признания.

Что ж. Лягушки тоже съедобны. Не все, но насчёт этой удалось уточнить у системы.

Так что пойдёт на суп или на гриль. Будет у нас в меню настоящий французский деликатес.

Вот только очень быстро перед нами возникла новая проблема.

Тары не было.

Мишин колчан мы освободили и набили доверху. Шапка Ганса ушла туда же. Потом в дело пошёл подол его рубахи, который он завязал узлом и нёс перед собой, как поднос.

А грибов вокруг было столько, что мы, по совести говоря, ещё и не начинали.

— Надо возвращаться, — сказал Ганс. — Завтра придём с мешками.

— Или сложить в кучу, — предложил Миша. — И носить в два захода.

Ни то, ни другое мне не нравилось. Первое означало потерять день, второе означало оставить добро в лесу, где найдутся желающие его съесть.

Я пошёл к ручью.

Ивовых прутьев там росло столько, что хватило бы, наверное, на целый город, и при помощи мачете я нарезал хорошую охапку, выбирая длинные и гибкие.

По дороге обратно я прикидывал расклад.

Преобразований на сегодня не осталось ни одного. Все три ушли на лук, наконечники и рогатину.

Только преобразование мне в общем и не требовалось. Оно нужно, когда надо изменить саму суть материала: сделать мягкое железо твёрдым, а ржавчину сталью. Добавить одно к одному, «склеить» или как-то ещё серьёзно обработать.

А в иве менять нечего, она и так ива. Корзину из неё плетут руками, безо всякой магии, и делали так тысячу лет.

Значит, может сработать голое Ремесло.

Я бросил охапку на землю, сел на корточки и взялся за прутья.

Дальше вышло примерно то, что бывает, когда очень опытный человек делает знакомую работу, только быстрее раз в двести. Прутья пошли гнуться и переплетаться под пальцами, ложась туда, куда я и сам бы их положил, будь у меня в запасе полдня и хорошее настроение. Дно, стенки, загнутый край, лямки из скрученных прутьев.

Секунд двадцать, и всё.

'Создан предмет: заплечная корзина, большая.

Качество: необычное.

Свойство: вместительная. Ноша ощущается легче.'

Вот это открытие оказалось поинтереснее самой корзины.

Ремесло, выходит, умеет не только собирать невозможное в текущих условиях. Оно ещё и ускоряет обычное.

Я бы сплёл эту корзину сам, руками, никакой хитрости в ней нет. Просто провозился бы до вечера.

Ганс молча снял шапку, посмотрел на корзину, надел шапку обратно.

— Мне тоже, — сказал Миша.

Я нарезал ещё прутьев и сделал вторую, поменьше. На третьей остановился, потому что всё это добро потом ещё тащить, и тащить на себе.

В общем, надо бы телегу какую сделать потом. Или хотя бы волокушу.

Корзину мы набили за полчаса.

Кроме грибов набралось и много чего другого. Мелкая сладкая земляника попалась целой поляной. Дикий лук, который Ганс опознал сразу и обрадовался ему больше, чем уткам. Щавель. Какие-то тёмные ягоды на низких кустах, которые Оценка одобрила без оговорок.