Свет от лампочки, которую я подцепил на пробу, залил половину амбара.

Как ни странно, хотя до этого никто из Эшенбахов не видел таких ламп, она их особенно не удивила. Из чего я сделал два вывода.

Первый, они уже привыкли к тому, что у меня постоянно находятся какие-то странные, но полезные приблуды, ну а второй, что в этом мире тоже не факелом единым живут. Возможно, что бывают и какие-то магические источники света или ещё что-то.

— Долго так надо? — спросил Миша, не сбавляя хода.

— Пока ноги держат.

— Тогда до утра.

До утра он не выдержал. Он не выдержал и двадцати минут.

Сначала пропал напор. Гудение покрышки стало ниже, лампочка потускнела и пошла плавать. Потом у Миши поехали плечи, он навалился на руль, задышал часто и глубоко, а по лбу у него потекло так, будто он этот велосипед не крутил, а нёс.

Через восемнадцать минут богатырь слез. Вернее, сполз, и с полминуты стоял, упираясь руками в колени.

— Сейчас, — просипел он. — Отдышусь и ещё.

— Сядь и сиди, — сказал я. — Эля, давай ты.

Эля забралась на седло без энтузиазма, поёрзала, приноровилась и покатила. Спокойно, ровно, без всякого геройства, примерно с той скоростью, с какой ходят по делам.

Лампочка встала на одном уровне и перестала мигать.

Через двадцать минут она всё ещё крутила. Через полчаса тоже. Дышала она чаще обычного, лоб блестел, но ничего похожего на Мишино состояние у неё и близко не наблюдалось.

Миша сидел на чурбаке и смотрел на сестру с таким лицом, что мне даже стало его жалко.

— Как это? — сказал он наконец. — Я ж её на плечах через реку носил. И во всех детских играх обыгрывал!

— Носил и обыгрывал, — не стала спорить Эля, не оборачиваясь. — Крути тогда сам.

— Я крутил!

— Ты пробовал.

Соня немедленно захихикала из угла, и Миша побагровел уже по второму разу.

Пришлось вмешаться.

— Тут не про силу, — сказал я. — Ты, Миша, сколько весишь? Килограмм сто десять?

— Сто тридцать без малого.

— Вот тебе и ответ. Каждый твой килограмм надо кормить воздухом. Мышца у тебя огромная, просит она соответственно, и сердце с лёгкими на всю эту ораву у тебя одно, как у любого человека. Ты не слабее, ты просто больше. Большой мотор жрёт больше топлива, и с этим ничего не поделаешь.

Он почесал лоб и задумался. А я добавил:

— Тем более, ты втопил на этом велосипеде так, словно от стаи демонов в другую страну пытался удрать. Крутил бы более размеренно, на дольше бы хватило.

Миша обдумывал это долго, шевеля бровями, и было видно, что легче ему не становится.

— Значит, я на такое не гожусь.

— Ты не так понял, — сказал я. — Ты, если по-честному, годишься сверх всякой меры. Мужик твоего размера, да при такой интенсивности обычно выдыхается на пятой минуте, а ты честно молотил восемнадцать и ещё порывался повторить. Для твоих габаритов это уже не выносливость, а что-то сверхъестественное. Просто велосипед не твоя работа. Твоя вон там, где брёвна.

Богатырь подумал ещё немного, кивнул и заметно повеселел.

— Брёвна это можно, — согласился он.

Так у нас и сложилось разделение. На педали сели те, кто полегче, а тяжёлую работу забрал Миша, чем все остались довольны.

Соня, разумеется, потребовала свою смену.

Крутила она минуты три, слезла красная и сообщила, что седло неправильное, цепь тугая и вообще она не размялась.

— Конечно, — согласился я.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она посмотрела на меня подозрительно, не нашла к чему прицепиться и ушла с достоинством.