— Соня, — попробовала Эля. — Ну скажи хоть что-нибудь.

Она поставила кружку на колени.

— Ничего. Я просто гуляла.

И всё.

И, похоже, большинство этим ответом удовлетворились. Что ж, возможно, Соня и впрямь любит присочинить. Вот только для меня в этом что-то не сходилось.

Ей не пять лет. И она должна вполне осознавать какую смертельную опасность несут такие прогулки. Рисковать всем ради выдумки? Даже и не знаю.

Но больше ничего сверх простого «гуляла» мы от неё не услышали.

Так что теперь все плавно переключились с обсуждение причин на выбор наказания.

Володя всё это время молчал в углу, а потом посмотрел на меня и коротко кивнул.

В переводе с графского это означало, что решать хозяину.

— Значит, так, — сказал я. — Собаку ты увела. Теперь собака на тебе.

Соня подняла голову.

— Кормить, поить, чистить, следить за лапами. Каждый день, при любой погоде, без напоминаний. Не потому что он без тебя пропадёт, а потому что ты за него отвечаешь.

— Хорошо, — сказала она.

— Дальше птичник. Кормёжка, вода, сбор яиц. Глафира скажет, что и когда, и Глафире ты не возражаешь.

Из угла донеслось довольное сопение кухарки, которая эту часть приговора явно сочла самой удачной.

— И последнее. За околицу ни шагу. Ни на минуту, ни за цветочком, ни за собакой. Дай мне слово.

Вот тут она замялась.

Ремни, работа и птичник для неё были ерундой. А слово аристократа тут явно ценилось. И Соня уж точно не считала возможным просто так уронить свою дворянскую честь.

— Даю слово, — выдавила она наконец.

И больше не сказала ничего. Ни матери, ни сестре, ни мне.

И это тоже было подозрительно.

Подросток, который соглашается сразу, без торга и попыток выбить себе условия получше, обычно уже что-то для себя решил. И не факт, что нам это решение понравится.

Разошлись поздно.

Я задержался внизу, проверил, как заперли двери, глянул на страусов, спящих грудой у карусели, и уже собрался подниматься к себе.

Булыч со мной не пошёл.

Он остановился у хозяйского дома, под окном комнаты, за которым уложили Соню. Сел там, развернулся мордой к улице и уставился в темноту с таким видом, будто заступил на смену.

— Булыч. Домой.

Ухо дрогнуло. Пёс не двинулся.

— У меня есть галеты.

Не подействовало даже это, а вот это уже говорило о многом.

Я постоял, посмотрел на него и решил не настаивать.

Мой сторож ни разу меня не подвёл. Он учуял тварей на пригорке раньше всех нас, он нашёл в мёртвом доме подпол с киркой, и сегодня, судя по всему, он один сообразил, что с девчонкой беда.

Если пёс считает, что он здесь сейчас нужнее, значит, у него есть на то причины.

— Ладно, вахтёр. Служи.

Он даже не обернулся.

Наверху меня ждала ещё работа.

Туша лежала на верстаке, свесив с края длинную руку, и занимала его целиком.

— Записывать будем? — серьёзно спросил Гараж.

— Что записывать?

— Приход. Ты мне таскаешь материал, а учёта никакого. Потом сам будешь искать, куда делись когти, и виноват окажусь я.

Я хмыкнул. А идея-то не такая уж плохая. Приставить кладовщика, который будет за всем следить. Но оставим её на потом. Пока слишком жирно тратить на это силы людей, которых у нас в поселении и так не много.

— Разбирай давай, — приказал я Гаражу.

По туше прошла ровная белая волна, накрыла её целиком и опала.

На брезенте осталась аккуратная выкладка. Шкура, сложенная вчетверо. Кости отдельной стопкой. Когти в кучке, все десять. И зубы двумя горстками: мелочь россыпью, а два передних резца отдельно, каждый с мою ладонь.