'Получено: шкура землероя, кости землероя, когти землероя, зубы землероя, резцы землероя.

Материал редкий. Ранее в вашем владении не встречался.'

Резцы я взял в руки. Тяжёлые, гладкие, спереди сточенные ровной кромкой, как долото.

Из такого выйдет хороший инструмент. Или наконечник. Или ещё что-нибудь, до чего я пока не дорос.

— Красивое, — сказал Гараж. — Только имей в виду, на полу это держать не стоит. Кости бы в ящик, шкуру на просушку, а зубы вообще положено в отдельную коробку, чтобы не искать потом по всему помещению.

— У нас нет лишней коробки. Все заняты.

— Вот именно, начальник. Вот именно. И полок, заметь, тоже нет.

Он умеет вернуться к главному из любой точки разговора.

Я лёг на диван, не раздеваясь, и успел подумать, что завтра начну с крыш, а потом всё-таки займусь створкой Гаража, пока он не начал скрипеть демонстративно.

Заснуть я, впрочем, не успел.

Снизу, из деревни, поднялся лай.

А просто так пёс ночью бы буянить не стал. Что-то случилось.

Глава 14

Лай шёл снизу, из деревни, и я уже достаточно пробыл в этом мире, чтобы понимать, что игнорировать такие вещи здесь нельзя.

Я сбежал с пригорка так быстро, как только смог. Фонарь сдёрнул с полки у ворот, пилу вытянул со склада уже на ходу, благо место там наконец освободилось.

Кирку я ещё перед поисками Сони выложил в гараже и задвинул за ящики с краской, подальше от чужих рук и заодно от собственного любопытства.

На середине спуска лай сменился звуками возни, и вот это мне понравилось куда меньше. Возня в темноте означает, что кто-то в кого-то уже вцепился, и разнимать поздно.

У околицы меня догнал Миша.

Как раз было время его дежурства, и стоял он на втором холме, том, что напротив гаража с другой стороны деревни. Услышал лай и пошёл вниз напрямую, через некошеное поле, а поле там длинное.

— Где? — выдохнул он, запыхавшись.

— За хозяйским домом. Держись правее и не суйся вперёд меня.

По дороге я успел отметить одну неприятную вещь. Дозорный у нас есть, дозорный не спит и бежит на первый же звук, а тварь всё равно прошла мимо него в двадцати шагах и вошла в деревню спокойно, как будто так и надо.

Потому что смотреть в чёрное поле и реально что-то видеть в чёрном поле — это разные вещи. Даже с фонарём, который у Миши был при себе, это задачка со звёздочкой. Ведь фонарь не может светить везде одновременно.

Своим фонарём я тоже уже вёл низко вдоль стены. Бурьян там стоял по пояс, весь в росе, и по нему шли следы, будто кто-то катался в этой траве, как в снегу.

Окно хозяйского дома было тут же, над самой землёй. Всё ещё без стекла, которое пока неоткуда взять, так что для любого желающего это просто дверь, только пониже.

Под этим окном всё и закончилось.

Мы подошли, и Булыч выпрыгнул из травы к нам навстречу, весь мокрый, в репьях, с прилипшим к боку лопухом. Позади него лежала туша.

Порода была знакомая, из тех крысо-собак, которых мы уже валили на холме в первый день.

Я присел рядом и посветил как следует.

Тварь была целая, не подранок. Ни следов огня, ни отметин от чужого железа. Хребет перекушен у самой головы, и работали над ним ровно один раз.

— Он его сам, — сказал Миша, и в голосе у него было столько уважения, сколько я от нашего богатыря не слышал ни разу.

Булыч между тем решил, что момент подходящий.

Он подскочил на месте всеми четырьмя лапами, крутанулся вокруг себя, припал на передние, вскинул зад и снова подпрыгнул. Так он танцует, когда считает, что событие требует отдельного выступления.

Вопросов нет. Заслужил!

Потом пёс просто развернулся, деловито протиснулся обратно в бурьян и лёг ровно там, где его прервали.