Сейчас я не могу не думать о том, как могла бы сложиться моя жизнь, если бы я осталась. Если бы у меня хватило смелости разобраться в себе, не меняя почтовый индекс. Нужно ли мне было срочно завязывать с алкоголем, или я недооценила себя? Сбежала я, чтобы избавиться от вредных привычек, или потому, что боялась реакции окружающих?

Мы обе оглядываемся на детский смех и восторженные визги. Харрисон, вероятно, очаровывает их каким-нибудь фокусом. Очередные его всемирно известные шутки.

– Он хорошо с ними ладит, – замечает Кайла, снова надевая солнцезащитные очки.

Ну само собой. Харрисону присуща естественная непринужденность практически со всеми, с кем он общается, – искренняя доброта, обезоруживающая людей. Особенно детей, которые все видят.

Кайла с любопытством наклоняет голову.

– Это твой новый парень?

– Нет. Сходили всего на пару свиданий.

Наблюдая за Харрисоном с детьми, я внезапно слышу голос Эвана у себя в голове. Я мысленно возвращаюсь к ночи в нашем месте, как мы вдвоем лежим, обнаженные, под звездами, и к его размышлениям о детях и семье. Нелепая фантазия об Эване как об отце-домоседе, его мотоцикле, рокочущем во дворе. Да, конечно…

И все же, как бы трудно ни было представить Эвана в такой роли, эта картина совсем не кажется смешной или ужасной.

Когда мы с Кайлой прощаемся, обнявшись и не испытывая никаких обид, мэр Авалон-Бэй встает перед микрофоном на небольшой платформе напротив пристани для яхт, чтобы объявить участников гонки. Я наполовину отключаюсь от его голоса, по крайней мере, до тех пор, пока до моих ушей не доносится знакомое имя.

– …и Эван Хартли в команде с Райли Далтоном.

Я резко поднимаю голову и чуть не давлюсь растаявшими остатками лимонного слаша при звуке имени Эвана. Я бы решила, что у меня галлюцинации, если бы Харрисон в тот же момент не приподнял бровь.

Хм.

Интересно, а помнит ли Эван, что не умеет ходить под парусом?

Глава двадцать первая

Эван

– Похоже, мы совершили ошибку.

Райли смеется.

– Это и так ясно. Может, все началось, когда я направил нас к другой лодке, сходящей с линии старта. Или когда мы не смогли сделать первый поворот вокруг буя. Да какая вообще разница?

Из его горла вырывается истерический звук, нечто среднее между фырканьем и воем. Райли не переставал смеяться с тех пор, как мы протаранили причал. Нет, не протаранили. Мы подтолкнули причал. Таран предполагал бы бо́льшую скорость, которой, я думаю, мы за всю гонку так и не достигли.

Промокший насквозь, я отжимаю футболку, стоя у ограждения набережной, пока на другом конце пристани начинается вручение трофеев.

– Чувак, – выдавливает он между смешками. – Мы с треском провалились.

– Неправда, – протестую я. – Был кульминационный момент, когда нам удалось выровнять лодку и не перевернуться полностью.

Он все еще от души хохочет, когда мы направляемся к толпе, собравшейся вокруг площадки, болеющей за победителей и вежливо поздравляющей всех, кто занял призовые места. Я просто рад, что нам не впаяли счет за спасение лодки со дна залива.

Как оказалось, я ни хрена не умею ходить под парусом. На самом деле это трудно. До черта канатов, шкивов и лебедок. Кто, мать вашу, знал об этом? Я думал, нужно просто поднять парус и порулить, но, очевидно, есть такая вещь, как превышение скорости, и по какой-то глупой причине нужно поворачивать влево, чтобы пойти направо. Почти в ту же секунду, как выстрелила стартовая пушка, мы сбились с дистанции и спустились в самый конец списка после того, как перевернули лодку и чуть не свалились в воду.