— Нет, папа, этого недостаточно. Ваша ненависть к Уилтонам управляла жизнью тети Кейт, а теперь управляет моей. Вы должны мне все объяснить.

Отец насупился и уставился на собственные руки. Он молчал так долго, что Грейс утратила надежду на то, что он заговорит. Она проглотила обиду и переключила внимание на проплывавший мимо окон кареты пейзаж.

— Я был молод и влюблен, — заговорил наконец отец так тихо, что Грейс с трудом разбирала слова, заглушаемые к тому же потрескиванием и постукиванием кареты.

— Да, вы были молоды, ведь это произошло более тридцати лет назад.

— Некоторые вещи не меняются с течением времени, Грейс.

Некоторые вещи… как, например, ее чувства к Дэвиду? Они не поблекнут со временем? Должны. Она не сможет всю жизнь провести с тяжелым черным облаком, окутавшим ее сердце.

— Я это понимаю, папа, но ведь это было не более чем короткой грезой, не так ли? Вы были знакомы с леди Харриет даже не весь сезон, а лишь часть его. Несколько танцев, обрывки разговоров. Вы же ее совсем не знали.

Так же как она едва знает Дэвида. И тетя Кейт едва знала мистера Уилтона, и все же их любовь не угасла.

Папа раскинул руки в стороны. Он выглядел почти беспомощным.

— Я любил ее.

— Вас охватила страсть. Вам тогда было… сколько? Двадцать пять?

— Сколько тебе сейчас.

— Да, но теперь вам пятьдесят шесть.

Будет ли она тосковать по Дэвиду, когда доживет до этого возраста? Грейс постаралась прогнать от себя страх, который грозил овладеть ею. Она справится со своими чувствами. Она выйдет за Джона, у них родятся дети. Но Дэвида она никогда не забудет.

— Это не имеет значения, — сказал вдруг отец. — Не имеет значения, насколько я стар. Все случилось как будто вчера.

О Господи! Грейс зажмурилась. Нет. Она опустила голову на туго набитую подушку и слегка отвернулась, чтобы отец не заметил слезы у нее на глазах.

Она не будет вспоминать Дэвида, не должна, и тем не менее памятью о нем только и полнилось ее сердце. Его глаза, такие лучистые, когда ему было весело; теплый глубокий звук; его голоса; прикосновения его губ. Но даже более, чем этими драгоценностями, дорожила она воспоминаниями о том, как он заботился о своем дяде, о его готовности забыть прошлые обиды во имя того, чтобы вернуть мир и покой душе его бабушки, и в особенности о том, что он ради ее, Грейс, спокойствия придержал язык во время объяснения на площадке лестницы в доме у лорда Моттона.

Он, как никто другой, понимал ее.

— Леди Харриет была всем, чем не был я, — снова заговорил отец едва слышно, словно обращался только к самому себе.

Грейс повернула голову, наблюдая за ним. Он смотрел в окно, и легкая улыбка изогнула его губы.

— Она была очень живой и находчивой. Быстрой в движениях и радостной. Все вокруг начинало сиять, когда она появлялась. Харриет была звездой, упавшей на землю, а я — темным куском угля.

Он вздохнул и покачал головой.

— Уилтон был точно таким, как она. Поэтому их и влекло друг к другу. Однако они были слишком сходны почти во всем. Уордем, отец Харриет, считал, что ей необходимо стать более спокойной, более сдержанной. Уилтон был слишком взбалмошным. Уордем хотел, чтобы Харриет вышла за меня. — Отец наконец-то взглянул на Грейс. Глаза его были полны боли. — Но Харриет хотела Уилтона.

Он наклонился к ней, голос его зазвучал более громко и напряженно:

— Если бы Уилтон не уговорил Харриет бежать с ним, она стала бы моей женой. И была бы теперь жива.

Грейс тоже наклонилась к отцу.

— Вы не можете этого знать, папа.