Конечно, Леопольд догадывался, что Генрих давным давно проведал о его тайне. Однако, во первых, у императора не было доказательств (болтать то могут что угодно!), а во вторых, даже если предстоял разговор об этой самой тайне, то так ли уж необходимо обсуждать это прямо в Дюренштейне? Да ещё – сейчас, когда у Леопольда появились веские основания думать, что в его дела сунули нос люди, которых он предпочёл бы держать за тысячу лье от себя!..

– Вот если ты, милостивый мой, отщипнёшь ещё пару таких крылышек, то император, воссев за стол, непременно решит, что в твоих лесах завелись бескрылые куропатки! Он подумает: «Как же так!? Моим охотникам нужно расставлять силки, стрелять из луков, чтобы добыть к моему царственному столу этих вкусных птичек, а охотники хитрого герцога Лео просто ходят по лесу и собирают их в мешки!» И непременно потребует, чтобы ты ему прислал таких пять шесть сотен – для разведения. А как же? Нехорошо! У императора – нет, а у какого то там герцога – есть... Я не хочу сказать, что ты какой то там. Но Генрих непременно так подумает!

Герцог слушал болтовню своего шута Клюгхена с раздражением. Иногда шут умел удивительно угодить ему своими наглыми речами и идиотскими выходками. Но в этот день его бесконечные рассуждения казались совершенно не к месту.

– Если тебя одолела зависть, оторви и ты ножку куропатки и съешь, я разрешаю! – досадливо воскликнул Леопольд.

– О, не ет! – Клюгхен скорчил трагическую физиономию, хотя шёл позади герцога, и тот не мог видеть его мины. – Если я слопаю одну ножку, то захочу и вторую, а там и – третью. И в конечном счёте мне захочется умять больше, чем съела ваша милость! А разве я успею за вами? Да ни за что! Лучше уж я оторву ухо у этого поросёнка! Поросячьи жареные уши ещё вкуснее куропаток, и тут уж императору не будет обидно: никому не захочется разводить в своих владениях одноухих свиней...

– Вот я сейчас самому тебе откручу ухо, и ты дашь начало породе одноухих шутов! – рявкнул Леопольд, оборачиваясь и замахиваясь на Клюгхена кулаком.

– Эй, эй, эй, Лео! Да ты спятил! – завопил шут, живо ныряя под стол и с ловкостью кошки выскакивая по другую его сторону. – Во первых, я буду не одноухим шутом, а четырехухим: вон у меня ещё три уха на шапке! А во вторых, неужто ты станешь есть моё ухо? Ведь это дойдёт до нашей Святой Церкви, и папа Целестин тебя от неё отлучит. Ибо каннибальство осуждается если и не так, как ересь, то чуть чуть поменьше. Людей, как я понимаю, пожирать можно, но – только по большим праздникам и так, чтоб никто не видел. А ты хочешь открутить моё ухо перед самым появлением его величества!

Леопольд уже собирался швырнуть в назойливого шута кубком, но тут с одной из башен Дюренштейна донёсся протяжный звук сразу двух труб.

– Едет наконец! – прошептал герцог и ощутил, как по его спине ползёт противная струйка пота.

Но, взяв себя в руки, тут же постарался изобразить полное спокойствие. Надо сказать, его лицо довольно легко если не становилось, то казалось спокойным. Крупные, тяжёлые черты, малоподвижность глаз и рта, бычья шея, которая делала внешне неповоротливой и саму голову герцога, – всё это вызывало ощущение, будто Леопольд достаточно медленно соображает и почти равнодушно отзывается на большую часть событий. Правда в тех случаях, когда он выходил из себя (а это с ним случалось не так уже редко), с его лицом происходила невероятная перемена: черты словно бы менялись местами, и казалось, что рот разрывается в крике прямо под бровями, а глаза лезут из орбит где то над подбородком.

В остальное же время он выглядел хотя и не красивым, однако по своему привлекательным – близко посаженные большие голубые глаза создавали впечатление добродушного упрямства, а роскошные рыжеватые волосы, длинные, как у древнего варвара германца, и чуть более тёмная борода, как ни странно, делали его лицо моложе.