В пасмурную погоду можно было и вовсе не заметить прихода дня. Полоска света на стене тогда была совсем тусклой. К тому же в разное время суток жара и прохлада не сменяли друг друга: в склепе всегда было сыро и душно. Это летом. Зимой, наверное, холодно до ломоты в костях.

В это утро вопли ворон раздались почти возле самой бойницы. Должно быть, в простенок свалился кусок добычи, и птицы из за него дрались, бранясь и взвизгивая, будто рыночные торговки.

Ричард открыл глаза и, зевнув, потянулся. Болью отозвалась не только всё ещё не до конца поправившаяся левая нога, но и спина. Всё оттого, что он спал слишком крепко и не менял позу. Каменная лежанка наказывала за неподвижность – тюфяка не было, тело затекало и начинало ныть уже через пару часов.

Король привстал, глянул на светлый узкий прямоугольник, извещавший о наступлении дня, перекрестился и одними губами прошептал утреннюю молитву. Потом заставил себя размять затёкшие мышцы и встать.

Жёсткая тяжесть железа и новая резкая боль, на этот раз в щиколотках и запястьях, заставили его пошатнуться, но Ричард выбранил себя за малодушие. В конце концов, сам виноват. Во первых – приняв год с лишним назад глупое решение ехать после кораблекрушения через Германию, а не через Францию. Сам пошёл навстречу опасности, а Филипп Август не тронул бы его. Но уж очень не хотелось оказаться в роли просителя и быть потом обязанным чванливому родственнику. Гордость! Хуже: гордыня. А за гордыню Бог наказывает всегда. И хорошо, если так, а не хуже. Ну а во вторых – кто же перед спуском со стены по тонкой верёвке влезает в железную кольчугу? Да ещё – немецкую, которая в полтора раза тяжелее английской или французской (любят германцы таскать на себе вериги!). Не будь кольчуги, они с Марией могли бы спуститься и вдвоём. Хорошо ещё, что он вовремя заметил опасность – не хватало только, чтобы из за него погибла эта чудесная девчонка! Да нет, уже не девчонка. И не «малыш Ксавье». Теперь она – жена рыцаря, и у неё растёт ребёнок. О том, что супруга Эдгара Лионского беременна, Ричард успел узнать перед самым отъездом из Птолемиады. Тем более надо благодарить Бога, что Мария осталась жива и, судя по всему, сумела бежать. Если б стража тогда её захватила, болтливый Леопольд уж не вытерпел бы – похвалился!

Мысль о ребёнке Эдгара и Марии мучительно напомнила про Беренгарию, про её округлившийся упругий живот, который король поцеловал, прощаясь с женой, когда та отправилась наконец из Палестины в Англию. Она уж год как родила! Кто у него? Сын? Ричард верил: да, сын. Ему страстно этого хотелось. Каждый раз, опускаясь на колени, чтобы помолиться, он дольше всего молился именно о сыне. Уже потом о матери и о жене. И совсем потом о себе. Для себя он просил одного – сил душевных.

Правда, силы его не оставляли. И душевные, и телесные. Ни жестокая боль от перелома, которая стала притупляться лишь теперь, спустя три с лишним месяца, ни раны, появившиеся на щиколотках и запястьях, там, где их стиснули тяжеленные кольца кандалов, ни душная сырость каменного склепа, ни скудная и грубая пища – ничто не сломало пока ещё крепкого здоровья Ричарда Львиное Сердце.