|
Тир был осаждён армией Саладина уже не первый месяц, его гарнизон и жители изнемогали, когда молодой маркиз с небольшим отрядом рыцарей прорвался в город и объявил, что берёт на себя командование и не сдаст крепости, покуда в ней будет, кому сражаться. Султан, за годы войны успевший хорошо изучить все стороны христианской натуры и всегда старавшийся бить в самое слабое место, использовал на этот раз приём жестокий, подлый и безотказный: к стенам крепости привели в оковах оборванного старика, в котором, несмотря на его изнурённый вид и потемневшее от страданий лицо, соратники правителя узнали отца Конрада, взятого в плен в одном из предыдущих сражений.
Конрад поднялся на стену, окликнул отца, пытаясь словами его ободрить, но старый маркиз, как ни убог был его вид, оказался нравом покруче сына. – Это ты что ли меня утешаешь, мальчик?! – воскликнул он, изо всех сил напрягая голос, чтобы молодой рыцарь расслышал его слова. – И тебе не стыдно? Разве это не честь – страдать за Христову Веру? Разве не должен ты гордиться тем, что твой отец, сделавшись слаб с сражениях, не покинул поля боя, но дрался до конца и попал в плен к неверным, чтобы страданиями искупить наш общий грех – утрату Иерусалима? И ты печалишься об этом, глупец?! А я этому радуюсь! Посмей только сдать крепость, слышишь! Посмей только обменять дряхлого и никому не нужного старикашку на христианский город! Я своими руками выдеру тебя при всех твоих рыцарях, понял?! Меня держат на воде и пресных лепёшках, но на это у меня сил хватит прежде, чем я умру со стыда! Стража, притащившая старого маркиза к стенам Тира, не понимала, что именно он говорит сыну, однако по его тону и гневно сверкающим глазам поняла, что речь старца вовсе не та, на какую рассчитывал Саладин. Пленника потащили прочь, но он успел услышать, как сын вслед ему закричал: – Ты, верно, подзабыл меня, отец! Как тебе могло прийти в голову, что я сдам город?! Разве он мой? На Святой Земле всё принадлежит Господу! Будь спокоен: Тир не будет в руках неверных! После этого молодой маркиз, белый, как известь, с мрачно сжатыми кулаками, с губами, искусанными в кровь, спустился к поджидавшему его у ворот посланцу султана и сказал так спокойно, что сарацин испугался этого спокойствия: – Передай своему повелителю, что он зря берёт на душу ещё один грех. Моя святая вера мне дороже отца, матери, всего, что я имею. Да и было бы это не так, я не нарушил бы своих обетов! Если Саладин погубит старика, я получу право именоваться сыном христианского мученика, а это ещё больше воодушевит моё войско и подданных! После этого султан, предприняв последнюю отчаянную попытку взять город приступом и потерпев неудачу, отступил вместе со всей армией и взял в осаду Триполи, но оттуда был отброшен ещё скорее. Пример Тира и бесстрашного Конрада воодушевил защитников этой крепости. Вдохновился множеством подобных примеров и бывший король павшего Иерусалима. Ги Лусиньян, тоже вкусивший тяжесть магометанского плена и неволи, был выкуплен ценою сдачи одной из прибрежных крепостей и не мог себе простить, что невольно стал причиной такого позора. Правда, крепость была одна из последних – Саладин и так захватил почти все христианские твердыни, но молодой король всё равно считал жертву чрезмерной. Кроме того, он не хотел признавать поражения и решился вновь бороться за свой трон. В Тире его встретили холодно: жители несдавшейся цитадели хотели видеть во главе её только отважного Конрада. Однако Ги сумел воодушевить многих выходцев из Иерусалима, Бейрута, Яффы и других павших городов и, собрав девятитысячную армию, двинулся к стенам Птолемиады, которую он, как и все франки, именовал Сен Жан д’Акрой. Первый штурм защитники крепости отбили с трудом, таким он оказался неожиданным, стремительным и отчаянным, но затем гарнизон укрепился и началась осада. Весть о ней быстро разлетелась по окрестным городам и странам, унеслась с Востока на Запад, и вскоре к осаждённому городу ринулись с одной стороны войска султана, с другой христианские рыцари и воины чуть не из всех стран. |
