– А ведь и верно! – воскликнул он. – Так саданул дверцей, что я даже удивился.

Обычно он закрывает – ну, нормально. И сразу закурил. Обычно он в машине не курит, старается только в кабинете. И сразу скомандовал: езжай.

– А как обычно говорит? – спросил Боцман.

– Домой. Или в контору. Или еще куда. А тут сказал: езжай. И все. Только минут через пятнадцать приказал: на работу.

– Значит ли это, что губернатор остался недовольным результатами разговора с Комаровым? – спросил маленький.

– Пожалуй, да, – покивал водитель. – Да, недоволен. Это точно. Хмурый он был.

– И ты обратил на это внимание?

– Водители – народ приметливый. Если четыре года ездишь с одним и тем же человеком, невольно узнаешь его характер.

– Зафиксируем достигнутое, – предложил маленький. – Губернатор остался недоволен разговором с Комаровым, а ты обратил на это внимание.

– Но не придал значения, – уточнил водитель. – В один день у человека может быть одно настроение, в другой день другое.

– Ты мог и не придать значения настроению губернатора, потому что был не в курсе его дел. Но некто, назовем его пока мистер X., был в курсе и этим настроением чрезвычайно интересовался. И этому человеку ты дал знак о том, в каком настроении находится шеф. А конкретно – о том, что переговоры были безуспешными.

Скажу больше: ты подал этот знак в течение примерно пятнадцати минут после того, как губернатор сел в машину и вы отъехали от дома Комарова. Ты мог сразу мигнуть фарами или подфарником, мог сделать это или нечто такое же позже, но ты это сделал. И если ты сейчас назовешь этого человека, будем считать, что самая трудная часть нашей беседы уже позади.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – заявил водитель.

И тотчас, без всякой задержки, маленький как‑то странно махнул рукой, и на голову водителя обрушилась такая лавина боли, какой он не испытывал даже тогда, когда попал в аварию и его зажатую искореженным железом ногу вырезали автогеном.

При этом он не терял сознания, каждая крупица боли находила свое место и не исчезала, пока не источала свою силу. Он не знал, сколько продолжался этот ад – десять минут или час. Но скорее всего – не больше трех или пяти минут, потому что за это время его собеседники никак не сменили своих поз.

Когда боль наконец отпустила и он получил возможность все видеть и слышать, маленький заметил, обращаясь к высокому:

– Извини, Боцман. Я знаю, что ты не сторонник таких методов. Я тоже. Но это гораздо эстетичнее, чем зажимать яйца в дверях, а иногда оказывается и эффективнее. Страшна не боль. Страшен страх боли. Он его испытал. И испытает еще, если будет продолжать нести чушь, а не давать прямые и точные ответы на наши вопросы. Что успокаивает мою совесть? Я тебе скажу. Если бы мы попали в его руки, он не озадачивался бы морально‑этическими проблемами. Нет, не озадачивался. Но в данный момент, Костя, повезло нам, а не тебе. Поэтому кончай строить из себя Зою Космодемьянскую, если ты знаешь, о ком я говорю, и отвечай на наши вопросы. Коротко и точно. И правдиво, разумеется. Итак, когда ты подал знак?

– Сразу, как только отъехали.

– Какой?

– Мигнул левым подфарником. Хотя поворачивали мы направо.

– Сигнал был заранее оговорен?

– Да.

– Кому ты подал сигнал?

– Не знаю.

– Это не текст в нашем разговоре. Костя. В нашем разговоре не может быть слов «не знаю».

– Но я действительно не знаю! Было почти темно, туман. Я и понятия не имею, кто увидел мой сигнал.

– А кто должен был увидеть?

– Этого я тоже не знаю.