– Ты очень добр ко мне, - со вздохом промолвил Сиаран, - будь уверен, я действительно отправлюсь в дорогу с легким сердцем, ибо знаю, что паломничество мое окажется недолгим.

– Аминь! - тихонько обронил Мэтью, сидевший на дальнем конце скамьи.

После этого они умолкли и хранили молчание все время, пока брат Кадфаэль тщательно втирал мазь в потрескавшиеся ступни, в прежние времена знавшие удобную обувь, и накладывал бальзам из липушника на затягивавшиеся раны.

– Ну вот и все! - промолвил, закончив, монах. - Завтра побереги ноги, постарайся ходить поменьше, разве что в церковь. Здесь и надобности особой разгуливать нет. Ну а я к тебе приду и займусь тем, что подготовлю тебя к празднику, чтобы ты смог постоять подольше, когда понесут святую.

Говоря это, Кадфаэль, по правде сказать, и сам не знал, что имел в виду: бренные останки Святой Уинифред, покоившиеся, как все полагали, в инкрустированной серебром раке, или же ее духовную сущность, способную придать святость и пустому гробу, и даже ковчегу с костями закоренелого грешника, недостойного ее милости. Порой кажется, что святые осыпают милостями отнюдь не по заслугам, а просто из неизъяснимого каприза. Впрочем, чудо неподвластно логике, а иначе оно уже не было бы чудом - разве не так? Кадфаэль вытер руки пучком шерсти и поднялся с колен. До вечерни оставалось минут двадцать.

Он попрощался и почти дошел до ворот, ведущих в большой монастырский двор, когда услышал за спиной торопливые шаги. Чья-то рука потянула его за рукав, и голос Мэтью промолвил:

– Ты забыл эту вещицу, брат.

Это был горшочек из-под мази. Изготовленный из грубой зеленоватой глины, он был почти незаметен в траве. Держа горшочек на широкой ладони, молодой человек протягивал его Кадфаэлю. Рука у него была сильная, крепкая, с красивыми, длинными пальцами. Темные спокойные глаза со сдержанным любопытством всматривались в лицо монаха. Кадфаэль поблагодарил юношу и, забрав горшочек, спрятал его в суму. Сиаран сидел там, где оставил его друг, устремив горящий взгляд на монаха и Мэтью; на какой-то миг Кадфаэлю показалось, что он обречен на одиночество в этом многолюдном, шумном мире.

Кадфаэль и Мэтью стояли молча, задумчиво смотрели в глаза друг другу. Спутник Сиарана был крепким, ладным и ловким малым, что он и доказал, успев вовремя выхватить девушку из-под конских копыт. К нему рвалось нежное, неискушенное сердечко Мелангель, да и Рун, похоже, связывал с ним надежды на счастье своей сестры - на себя-то он уже махнул рукой. Судя по всему, Мэтью из хорошей семьи, скорее всего, из мелкого дворянства, получил неплохое воспитание и наверняка владеет как мечом, так и латынью. И эдакий молодец болтается по всей стране как неприкаянныый бродяга, без крыши над головой и близкой души, если не считать умирающего приятеля.

– Скажи мне правду, - попросил Кадфаэль, - верно ли, что Сиаран идет навстречу своей кончине?

Мэтью помедлил, его большие глаза помрачнели. Затем он негромко, с расстановкой произнес:

– Да, это так. Смерть уже витает над ним. Если только ваша святая не совершит чуда, ничто не спасет его. Или меня! - неожиданно закончил он и, повернувшись, решительно зашагал обратно, возвращаясь к исполнению взятого на себя послушания.

Наступило время ужина, но, вместо того чтобы идти в трапезную, Кадфаэль направился в город. Миновав мост, перекинутый через Северн, он вошел в городские ворота и по извилистому Вайлю добрался до дома Хью Берингара. В гостях у друга он некоторое время с удовольствием возился со своим крестником Жилем. Пригожий, своенравный крепыш уродился светленьким - в мать и довольно рослым. Не приходилось сомневаться, что со временем этот малыш намного обгонит ростом своего невысокого смуглолицего насмешливого отца.