|
Раньше этот монастырь находился в самом городе, но лет тридцать назад братья были вынуждены покинуть Вестминстер и обосноваться в Хайд Мде, на северо-западных окраинах. Особой любви между Хайдской общиной и епископом нет и никогда не было, ибо именно по его милости обитель долгие годы была лишена аббата. Епископ лелеял надежду прибрать монастырь к рукам и подчинить своей власти. Он постоянно строил различные козни для достижения этой цели, а Хайдский приор с тем же постоянством расстраивал его планы. Генри, понятное дело, будет только на руку, если распространится слух о том, что он оказал милость неизлечимо больному служителюнепокорной обители, - авторитет епископа от этого только выиграет. Путник же, находящийся под покровительством папского легата, может беспрепятственно путешествовать повсюду, где сохраняет свою силу закон, опасаясь разве что отпетых разбойников.
– И этот перстень, отец аббат, украли у меня сегодня утром. Он был привязан с помощью шнурка к суме, и шнурок оказался обрезанным! Сиаран протянул аббату светло-коричневую полотняную суму, крепившуюся у пояса, и показал два болтавшихся, очень аккуратно обрезанных коца веревки. – Орудовали чем-то острым. У кого-то здесь имеется такой кинжал, им-то и срезан мой перстень. К тому времени за плечом аббата уже маячил приор. На сей раз Роберту изменила привычная сдержанность, и он взволнованным голосом подтвердил: – Да, отче, этот человек говорит правду. Он показывал мне этот перстень, пожалованный, дабы обеспечить ему кров и защиту в его скорбном и благочестивом паломничестве. Если перстень пропал, надобно организовать поиски. Может быть, стоит немедля закрыть ворота? – Быть по сему, - отозвался Радульфус, проследив взглядом за тем, как сопровождавший приора брат Жером со всех ног бросился выполнять приказ. Повернувшись к Сиарану, аббат промолвил: – Соберись с духом, сын мой, и успокойся, ибо вор со своей добычей не мог уйти далеко. Стало быть, ты носил перстень не на пальце, а в суме на шнурке - наверное, думал, что так надежнее? – Да, святой отец. Слов не нахожу, чтобы выразить свое горе: этот перстень так много для меня значил! – А когда ты видел его в последний раз? – Отец аббат, я уверен, что еще сегодня утром он был на месте. Пожитков у меня немного: все, что имею, ношу с собой. Разве мог я не заметить, что шнурок перерезан, если бы перстень украли ночью, пока я спал? Нет, сегодня утром все было в порядке, как и вчера. А с утра я никуда не ходил - брат травник велел мне поберечь ноги - и был только в церкви, не решившись пропустить мессу. И здесь, в святом храме, при таком собрании благочестивых паломников кто-то, презрев все божеские заповеди, срезал у меня перстень. «И впрямь, - подумал Кадфаэль, внимательным взглядом обегая кольцо ожидающих, любопытствующих лиц, - в эдакой толчее немудрено нащупать шнурок, вытянуть за него из сумы перстень, срезать его да и улизнуть, затерявшись в толпе. Сам обворованный ничего не заметит, а уж о других-то и говорить не приходится. Ловко обделано это дельце, если даже Мэтью, который глаз не спускает с друга, и тот проглядел кражу». А это было, по всей видимости, так, ибо, судя по всему, Мэтью выглядел совершенно ошарашенным таким поворотом событий. Его непроницаемое лицо казалось спокойным, однако прищуренные глаза тревожно перебегали с аббата на Сиарана, в зависимости от того, кто из них вступал в разговор. Кадфаэль приметил, как Мелангель украдкой приблизилась к молодому человеку и нерешительно тронула его за рукав. Мэтью, хотя и не видел стоявшей сзади девушки, безусловно, догадался, кто к нему прикоснулся. Он нащупал ее руку и взял в свою, не сводя при этом глаз с Сиарана. Где-то позади, неподалеку от них, стоял, опираясь на костыли, Рун, и вид у юноши был озабоченный и хмурый, зато находившаяся рядом тетушка Элис раскраснелась от любопытства. |
