– Фло так мне и сказала.

– Фло…

– Она ушла. Билл тебя все еще разыскивает.

– А я от него все еще прячусь.

– Тогда прячься где нибудь в другом месте.

– Мне захотелось тебя увидеть.

– Билл забьет тебя до смерти, если увидит здесь.

– Билл уверен, что я сейчас не здесь. Мэйпоул никогда не говорил с тобой о том, что есть разные типы красоты?

– И ты пришел, чтобы спросить об этом?!

– Он никогда не говорил, что бродил по городу, по улицам и площадям его, искал ту, которую любила душа его, – и пришел к тебе?

– Уходи! – Роза оттолкнула его.

– Не уйду. – Блэар вцепился в ее руки.

Странное оцепенение разлилось вдруг по всему его телу, причем он и в Розе тоже почувствовал похожую необычную вялость: она отталкивала его как то обессиленно, и в результате оба они просто уперлись друг в друга. Рука ее скользнула по голове Блэара и поерошила волосы там, где она наложила ему швы.

– Я слышала, кто то чуть было не утонул. Говорят, ты помог этому человеку и изгадил весь спектакль начальнику полиции. Если так, то никакой ты не герой, скорее уж дурак. Теперь или Мун, или Билл поймают тебя и испортят всю мою работу. И зачем, по твоему, мне было тогда стараться? – Она забрала несколько прядей в кулак и подергала так, что кожа на голове Блэара будто запылала. – Или ты хочешь только побыстрее вернуться назад в Африку?

– И этого я хочу тоже.

– А ты жадный.

– Верно.

Роза впустила его. «Хватит ломать себе голову насчет Мэйпоула, – подумал он. – И насчет царя Соломона тоже».

Ее нельзя было назвать милой – это понятие какое то безжизненное. Чувственность – вот слово, преисполненное жизни, именно такой и была Роза. Чувственность придавали ей густые завитки волос, темных на голове и слегка отдававших медью там, где шея плавно переходила в плечо. Чувственность придавало ей и то, как двигалось у нее на бедрах дешевенькое платье, когда она вела Блэара по лестнице наверх, в комнатку, освещенную одной керосиновой лампой, фитилек который не горел, а тлел едва заметным огоньком. Роза обладала способностью вызывать какой то глупый животный восторг. Даже не восторг, а нечто большее, потому что каждое возникающее при виде ее ощущение оказывалось пронизанным восхищением. Роза словно олицетворяла собой торжество чувств над разумом. Древние греки ценили физическое совершенство, ставя его на одну доску с искусствами. Розу в эллинских Афинах приняли бы как свою. Как, впрочем, и в Сомали, и в стране ашанти.

Ее нельзя было назвать красивой. Кто нибудь вроде Лидии Роуленд мог без труда затмить ее, – но так, как сверкающий алмаз затмевает пламя: бриллиант лишь отражает, тогда как пламя живет.

Нельзя было назвать ее и изящной, хрупкой. У нее были широкие плечи, икры ног стали мускулистыми от работы. Не могла она похвастать и богатством форм. Скорее наоборот, телесной пышности Розе явно недоставало.

Что же тогда так влекло его к ней? Своеобразное очарование представительницы низшего сословия? Навряд ли; Блэар и сам был выходцем из невысокого сословия и потому не испытывал никакого эротического возбуждения от одного лишь прикосновения к грубым рукам или к дешевой хлопчатобумажной ткани.

Но Роза безусловно была цельной натурой. Личностью, присутствие которой ощущалось везде и всегда. Блэару казалось даже, что там, где нога ее ступала по доскам, он ощущает исходящий от пола жар.

Блэар устроился, опершись головой и плечами на изголовье кровати, Роза же соорудила себе из подушек некое подобие небольшого трона. Света в комнате почти не было, скорее ее заполняли тени разной глубины, но все равно Роза казалась Блэару счастливой девушкой джинном, только что выпущенной из бутылки.