– Уехать? Мне казалось, ты тут вполне счастлива.

– Была, пока ты не облачил меня в золотые одежды. Что я должна знать, чтобы жить в Африке?

– Уметь говорить на ломаном английском.

– Не на таком, как говорят в Уигане?

– Совсем не на таком. Знать суахили, это нужно при путешествиях. Ашанти говорят на языке твай. Если ты умеешь читать карту, ориентироваться по солнцу и ухитряться быть сухой в сезон дождей, считай, что ты практически готова. Единственное, что тебе остается, это научиться отличать пирит от золота и глотать хинин во всех мыслимых формах. – Блэар пощупал швы у себя на голове. – С хирургией ты знакома. В Африке тебе будет нетрудно. Из тебя бы даже вышла неплохая амазонка.

– Значит, ты мне не нужен? Я могу ехать и без тебя.

– Конечно. Просто держи курс по ветру. Вся торговля и все мореплавание на этом построены: ловить течения и плыть по ветру. – Он положил руку ей на грудь и провел ладонью вниз. – Уголь к югу от Ливерпуля, на Канарском течении. – Потом провел рукой по диагонали вверх. – Пальмовое масло к западу от Африки, на экваториальном течении. – Потом поперек. – Золото к востоку от Америки, на Гольфстриме.

– Когда ты так объясняешь, все очень просто.

– Кроме этого, я почти ничего и не знаю, – ответил Блэар.

– А другие маршруты ты знаешь?

– Да.

– Возьми меня с собой. – Она вложила свою руку в ладонь Блэара. – Увезите меня из Уигана, мистер Блэар, и я буду любить вас до самой смерти.

Глава двадцать вторая

От ярко желтого, как раскаленный кратер вулкана, зева печи исходил такой ослепительный свет, что Блэар даже опустил поля шляпы, чтобы защитить глаза. Конструкция печи была очень простой: колосники размещались в нижней части арки, выложенной в три кирпича на известковом растворе прямо в скальном грунте; к печи вела наклонная плоскость, тоже выложенная кирпичом, чтобы отделить пламя от штольни, ведшей к угольным пластам шахты Хэнни. И хотя печь находилась на глубине в целую милю, она поражала размерами: внутрь нее могли бы свободно пройти два идущих рядом человека, а огонь засасывал воздух с такой жадностью, что, казалось, готов был втянуть в печь Бэтти и Блэара.

– Кажется странным, – прокричал Бэтти, – что надо сжигать кислород для создания тяги; но так лучше продувается ствол шахты, и отравленный воздух энергичнее выходит наружу. К тому же его приходится разбавлять свежим. Если отработанный воздух из шахты с большой примесью газа подавать прямо в топку, печь взорвется.

– Вы прогоняете его через горизонтальную выработку?

– Верно. Мы направляем такой воздух в специальный ствол, так называемый тупиковый, и в верхней его части отработанный воздух соединяется с выбросами, что поднимаются по трубе из печи; дым там уже успевает охладиться, поэтому газ не воспламеняется. Чистый воздух впускать, плохой выпускать – вот и вся вентиляция. Приходится поддерживать ее круглосуточно, иначе замена воздуха в шахте прекратится и все, кто окажется внизу, задохнутся.

Над подстилкой из раскаленных углей, непрестанно шевелившейся, как будто жар оживлял их, витала в топке золотистая плазма. Печь работала на угле, который добывался прямо здесь, в этой же шахте, и потому напоминала дракона, пожирающего самого себя. В конце наклонной плоскости находился вырубленный прямо в породе бункер для угля. Там, возле груженой вагонетки, стояли два кочегара в рукавицах и мешках с прорезанными для рук отверстиями.

– Здесь постоянно работают два кочегара на случай, если один упадет в обморок, объяснил Бэтти. – Ежедневно мы сжигаем тут шесть тонн угля, – сказал он. Как и в прошлый раз, смотритель работ оставил свой картуз в конторке, повязав голову носовым платком.