Мысли его все время возвращались к Розе. Почему тогда, накануне, она не стала никого звать на помощь? Почему она даже до конца не оделась? Ведь ее вещи лежали рядом на стуле. А она на протяжении всего разговора оставалась в одной только влажной сорочке. Когда она бросила настороженный взгляд в сторону входной двери, не был ли он продиктован на меньшим, чем у Блэара, страхом, что ее – или их – могут увидеть?

Джон Мэйпоул жил неподалеку от Скольз бридж, на улочке, где кирпичные дома прижимались друг к другу стенами так плотно, что линии крыш почти сливались в одну. Между домами неподвижной серой массой застыл воздух, такой густой от сажи и пыли, что Леверетт и Блэар, казалось, физически ощущали его давление. Мэйпоул явно принадлежал к числу тех евангелических проповедников, которые стремятся неотрывно находиться вместе с паствой и ради этого готовы не только опуститься в любую преисподнюю, но и оставаться там ночевать.

Леверетт отпер комнату, вся обстановка которой состояла лишь из постели, стола с несколькими стульями, чугунной печи, комода, умывальника и ночного горшка с крышкой; пол комнаты был покрыт линолеумом, рисунок которого от времени потемнел, стерся и уже не поддавался определению. Блэар зажег висевшую на стене масляную лампу. Ее тусклый свет достиг таки того, что, несомненно, служило в этой комнате предметом особой гордости – написанной маслом картины, изображавшей Христа в столярной мастерской. Христос казался очень хрупким и непривычным к тяжелой работе; к тому же, с точки зрения Блэара, для человека, державшего в руках пилу, выражение лица у Христа было слишком отрешенное. Ноги Христа утопали в завитках стружек. Через окно, расположенное у Него за спиной, виднелись ветви оливковых деревьев, терновые кусты и голубое Галилейское море.

– Мы оставили комнату нетронутой на случай, если Джон вернется, – сказал Леверетт.

В самом центре другой стены висело отлитое из сплава олова и свинца распятие. На полке свободно, слегка наклонившись, стояли Библия, несколько порядком зачитанных богословских работ и одна единственная мирская книжка: тонкий томик толкового словаря Уодоворта. Блэар открыл несколько ящиков комода и бегло осмотрел черные шерстяные рясы и костюмы бедного викария.

– Материальные вещи Джона не интересовали, – проговорил Леверетт. – У него было только два костюма.

– И оба они здесь. – Блэар вернулся к книжной полке, перелистал Библию и остальные книги и аккуратно и прямо поставил их на место. Они не упали, так и остались стоять. Видимо, в наклонном положении они стояли недолго, потому что переплеты еще не успели деформироваться. – Тут ничего не пропало?

– Дневник, – ответил, глубоко вздохнув, Леверетт. – Джон записывал свои мысли. И это единственное, что пропало. Я первым делом начал искать именно его.

– Почему?

– В нем могло обнаружиться что то, способное подсказать, о чем он тогда думал или куда мог отправиться.

– Вы читали когда нибудь этот дневник?

– Нет, никогда, он вел его только для себя.

Блэар обошел комнату, подошел к окну; оно было настолько грязным, что позволяло вполне обходиться без занавески.

– К нему приходил сюда кто нибудь?

– Джон проводил здесь заседания Фонда, который он создал в помощь жертвам взрыва, а также Общества морального совершенствования рабочего класса. Ну и, конечно, совета «Дома для женщин».

– Да он был самым настоящим радикалом, – фыркнул Блэар. – Он курил?

– Нет. И никому не позволял тут курить.

– Леверетт, в письме вы охарактеризовали себя как не только друга Мэйпоула, но и человека, которому он многое поверял. Из этих слов можно заключить, что он рассказывал вам нечто весьма доверительное. Что именно?

– Сугубо личные моменты.