– Сугубо личные моменты.

– Не кажется ли вам, что теперь, когда его нет вот уже два месяца, пора бы их и обнародовать?

– Если бы я был убежден, что те личные чувства, которые доверял мне Джон в рамках нашей с ним очень близкой дружбы, как то связаны с его исчезновением, естественно, я бы сделал их вашим достоянием.

– Насколько близки вы с ним были? Как Дамон и Пифиас , Иисус и Иоанн, Панч и Джудди ?

– Не надо меня провоцировать.

– Я лишь пытаюсь выжать из вас правду. Вы мне описали святого, которого просто не могло существовать в действительности. Но моя задача – не эпитафию на надгробие Мэйпоула написать, а найти этого сукина сына.

– Я бы вас попросил не прибегать к подобным выражениям.

– Ну, Леверетт, и типчик же вы, однако!

Даже в полумраке, что стоял в комнате, Блэару хорошо было видно, как вспыхнуло лицо управляющего. Блэар немного приподнял картину и ощупал холст с тыльной стороны. Потом измерил шагами размеры комнаты: десять на двадцать футов застеленного линолеумом пола, со всех сторон упирающегося в побеленные кирпичные стены. Потом дотянулся до оштукатуренного потолка: в одной стороне комнаты высота его была семь футов, в другой шесть. Блэар вышел на середину комнаты и опустился на колени.

– Это еще зачем? – спросил Леверетт.

– Знаете, как бушмены учат своих детей выслеживать добычу и читать следы? Отец дарит сыну черепашку – как мы дарим щенка или котенка. Потом выпускает эту черепашку на свободу, и сын должен найти ее по тем царапинкам, которые коготки черепашки оставили на голых камнях.

– И вы сейчас ищете такие царапины?

– Честно говоря, я искал следы крови, но меня бы устроили и царапины.

– И что же вы обнаружили?

– Ни черта. Я же не бушмен.

Леверетт достал из кармана часы:

– Пожалуй, я вас сейчас оставлю. Мне еще нужно передать преподобному Чаббу приглашение на сегодняшний ужин.

– А он там с какой стати понадобился?

– Преподобный Чабб выразил некоторые сомнения относительно вашего соответствия порученной миссии, – несколько неохотно ответил Леверетт.

– Моего соответствия?

– Он имел в виду не ваш интеллект, – быстро поправился Леверетт. – А моральное соответствие.

– Благодарю вас. Насколько я понимаю, ужин обещает быть чрезвычайно интересным. А среди приглашенных будут еще озабоченные моим моральным соответствием?

– Один или два человека. – Леверетт попятился к двери.

– Ну что ж, постараюсь не напиваться.

– Епископ в вас верит.

– Верит? Епископ?! – Блэару стоило большого труда не расхохотаться.

Когда Блэар приезжал сюда накануне, вечерние сумерки смягчали очертания домов, что тянулись рядами к востоку от моста Скольз бридж; теперь же дневной свет и сажа четко выделяли каждый кирпич, каждую плитку шифера. Вместо ночной таинственности, что создавалась светом газовых фонарей, откровенно проявились бедность и убожество бесконечной череды поставленных вплотную друг к другу домов и то, что стены их по большей части были заметно покосившимися. В нос била вонь уборных. И звуки днем тоже были другими: улицы заполняли в основном женщины и дети, и назойливый стук их клогов по булыжной мостовой вплетался монотонным фоном в выкрики лотошников и бродячих лудильщиков. В клоги были обуты и шахтеры, и фабричные рабочие, и вообще все, кто жил в районе моста Скольз бридж. Как тогда Роза Мулине назвала Уиган – черной дырой? Дыра эта была, однако, еще и очень шумной.

Джона Мэйпоула видели в последний раз разговаривавшим с Розой на мосту. Что ж, логичное место для тех, кто решил повторить путь, пройденный когда то мучениками.

Правда, место тут не слишком напоминало виа Долороса .