– Под землей?

– Ну, скажем так. Ваше здоровье!

Они выпили – Блэар сразу половину стакана, Смоллбоун же сделал только маленький, экономный глоток, как человек, нацелившийся на покорение длинной дистанции.

– Вы, наверное, знали кого нибудь из тех, кто погиб тогда во время пожара?

– Всех их знал. Тридцать лет проработал с ними бок о бок. И с отцами, и с их сыновьями. Все они были мои друзья, и всех их больше нет. – Смоллбоун позволил себе еще один скупой глоток. – Ну, не всех, конечно. Есть еще шахтеры и не из Уигана. Те, которых нанимают на день. Мы даже их фамилий никогда не знаем. Если они из Уэльса, их зовут просто «тэффи», если ирландцы – «пэдди», а если у них не хватает двух пальцев, то «пару пива!». Главное – уметь рубать уголек, остальное не имеет значения.

В пивную вошла группа женщин. Заглядывавших сюда респектабельных дам обычно сразу же препровождали в специально предназначенное для них место, которое на здешнем жаргоне называлось «гнездышком»: в противном случае, попытайся они добраться до стойки бара, их турнюры посшибали бы стаканы и кружки со всех столиков. Эти же, однако, двинулись прямо к стойке. Их отличала не только смелость поведения: выше пояса на них красовались фланелевые кофточки и шерстяные шали, накрывавшие головы; снизу же широкие юбки из грубой ткани были закатаны до пояса в некоторое подобие кушака и схвачены в таком положении нитками, чтобы не разматывались и не мешались; под ними же виднелись вельветовые брюки. Руки у них были синими с одной стороны и розовыми с другой, лица еще распаренными и влажными после душа.

Бармена их появление нисколько не удивило.

– Пива? – спросил он.

– Эль, – ответила крупная рыжеволосая девушка. И продолжала, обращаясь к подругам: – Он бы и яйца свои потерял, если бы они не болтались у него в мешочке. – Взгляд ее обвел зал пивной и остановился на Блэаре. – Ты фотограф, да?

– Нет.

– Я позирую для снимков. Вместе с Розой, моей подружкой. В рабочей одежде или в выходных платьях. Нас очень любят снимать.

– А кто эта Роза?

– Моя подруга. Но только не в художественных позах, если ты понимаешь, о чем я.

– Понимаю, – ответил Блэар.

– Зови меня просто Фло. – Держа в руке кружку эля, она подошла к столику. Лицо у нее было некрасивое, однако она накрасила губы и нарумянила щеки так, что казалась раскрашенной фотографией. – А ты американец, да?

– У тебя тонкий слух, Фло.

От комплимента она вся вспыхнула. Даже волосы, казалось, напитались электричеством и стремились вырваться из под шали. У Блэара ее облик вызвал почему то ассоциацию с королевой Боадичи, сумасшедшей предводительницей бриттов, чуть было не сбросившей обратно в море легионеров Цезаря .

– Мне нравятся американцы, – продолжала девушка. – Они не любят разводить церемонии.

– А я особенно, – заверил ее Блэар.

– Не то что некоторые из Лондона. – Фло произнесла эти слова тоном, ясно свидетельствовавшим: Лондон для нее равнозначен гнезду вшей. – Некоторые члены парламента, которые только и смотрят, как бы оставить честных девушек без работы. – Ее горящий взгляд опустился на сидевшего Смоллбоуна. – И некоторые жополизы, что ходят у таких в прихлебателях.

Смоллбоун выслушал все это как ни в чем не бывало, всем своим видом давая понять: он не из тех, кого можно пронять подобными штучками. Девушка снова переключила внимание на Блэара:

– Ты бы мог представить меня на фабрике? В юбке, крутящуюся там, привязанную к машине, поправляющую бобины, заправляющую нити? И постепенно глохнущую и чахнущую? Нет, это не для меня! И не для тебя тоже: фотографы по фабрикам не ходят.