– Нет. Так случилось, что в тот день я была больна.

– У мисс Хэнни очень хрупкое здоровье, – пояснил Леверетт.

На Блэара она не производила впечатления хрупкой. Невысокая, неширокая в кости, но не хрупкая.

– Когда вы его видели в последний раз? – спросил Блэар.

– В воскресенье, во время службы.

– Звучит романтично. И с тех пор не перекинулись с ним ни единым словом?

– Нет.

– Он рассказывал вам о своих посещениях шахт? Шахты Хэнни?

– Нет.

– О шахтерках, которые там работают?

– Нет.

– Не делился недовольством, что ему не разрешают отправлять службы непосредственно в шахте?

– Нет.

– Он ведь любил проповедовать, да? При каждой возможности?

– Он считал это своим призванием, – ответила Шарлотта.

– И стремился стать частью рабочего класса, слиться с рабочими хотя бы на время проповеди. Он не говорил о шахтере по имени Билл Джейксон?

– Нет.

– Он не страдал меланхолией?

– Нет.

– Он любил побродить один за городом? Купаться в канале? Погулять в одиночестве по терриконам, пройтись вдоль обрыва?

– Нет. Единственным его развлечением было регби, и этим он занимался, чтобы быть ближе к людям.

– Если не считать церковных служб и встреч по работе здесь, вы с ним нечасто виделись, верно? Ваши отношения носили духовный характер.

– Полагаю, да.

– Так что откуда вам знать, вдруг у него под рясой матросская татуировка?

– Как и вы не могли знать, есть ли ум и душа у любой из совращенных вами женщин, – выпалила Шарлотта, даже приподнявшись от возмущения на цыпочки. «Обуй она клоги, – подумал Блэар, – она может стать по настоящему опасной». Сейчас он видел перед собой только Шарлотту, Эрншоу и Леверетт как то выпали из его поля зрения.

– Как, по вашему, Мэйпоул был умным человеком?

– Умным и чутким.

– Значит, он должен был сознавать, что причинит вам боль, если исчезнет, не оставив ни строчки?

– Он знал, что я его пойму, что бы он ни сделал.

– Счастливчик. Мне такой женщины вечно недоставало.

– Прекратите! – раздался где то рядом голос Эрншоу, но Блэар уже ощутил прилив быстро нарастающей ненависти и чувствовал, что Шарлотта Хэнни испытывает то же самое – как крещендо, которое слышат только двое.

– Он ничего не говорил о каких нибудь старых и больных состоятельных родственниках? – спросил Блэар.

– Нет.

– О затянувшихся судебных тяжбах?

– Нет.

– О том, что у него духовный кризис?

– Только не у Джона.

– О каких либо предстоящих делах, кроме вашей свадьбы?

– Нет.

– Почта приходит дважды в день. Насколько мне известно, влюбленные имеют обыкновение писать друг другу с каждой почтой. У вас сохранились его письма?

– Если и так, я их скорее отдам в руки прокаженного, чем вам.

– Возможно, он понял, что упускает простые радости жизни; у вас не осталось такого впечатления?

– Простые, как у животных? Нет, это скорее ваш уровень чувств, мистер Блэар.

– Простые, какие бывают у всех людей.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– Человеческие слабости. Мы в «Доме для падших женщин», мисс Хэнни, так что здесь должно быть хотя бы несколько живых существ. Возможно, Мэйпоул одно из них и встретил.

Шарлотта наклонилась, отхватила ножницами длинный стебель, потом резко выпрямилась и с быстротой и силой, которых Блэар от нее никак не ожидал, хлестнула его срезанной розой.