– А теперь убирайтесь, – проговорила Шарлотта. – Впредь я буду держать здесь собак и натравлю их на вас, если только вы когда нибудь осмелитесь вернуться.

– Я вас сам растерзаю, если вернетесь, – добавил Эрншоу.

Блэар почувствовал, что щека становится влажной от крови. Он нахлобучил шляпу.

– Что ж, сожалею, но мне нужно идти. Спасибо вам за помощь. Передайте привет и наилучшие пожелания вашему отцу. – Уже направляясь к выходу, Блэар на мгновение приостановился рядом с садовником. – Знавал я одного человека на Золотом Береге, который выращивал розы. Отставной старший сержант. Розы у него были величиной с блюдо. Он пользовался для удобрения гуано. В этом весь секрет – гуано.

Леверетт пятился, рассыпаясь в извинениях:

– Простите, ради Бога. Я не знал, совершенно не знал.

Едва они свернули за живую изгородь, Блэар достал из кармана платок, чтобы протереть лицо, и сделал знак Леверетту остановиться и помолчать. С другой стороны изгороди до них донесся голос взбешенной Шарлотты Хэнни:

– А вы, мистер Эрншоу, неужели вы не понимаете, что предлагать защиту, пока вас о ней не попросили, оскорбительно?!

– Я только старался вас поддержать.

– Когда я окажусь настолько слаба, что мне потребуется поддержка, я дам вам знать.

Улыбаясь и стараясь не обращать внимания на сочащуюся кровь, Блэар двинулся вверх по лужайке.

– Теперь вы их между собой стравили, – заметил Леверетт.

– Ничего страшного: спорят – только тешатся. Моралисты они оба. Прямо созданы друг для друга.

Когда они добрались до реки, Блэар умылся. Высоко в небе плыли облака, подсвеченные с одной стороны солнцем, и, хотя царапины у него на лице горели, настроение у Блэара было, как ни странно, приподнятым.

Леверетт же пребывал в отчаянии:

– С такими людьми, как Шарлотта, нельзя разговаривать подобным образом. Это была ужаснейшая сцена, Блэар. И совершенно непростительный язык. Вы привели ее в ярость.

Блэар выдернул из щеки колючку. Всмотревшись в свое отражение на поверхности воды, он разглядел, что серьезных царапин всего лишь три, остальные мелкие, и почувствовал глубокое удовлетворение.

– Я привел ее в ярость? Бросьте. Разве можно разозлить змею?

– Вы поступили жестоко. Чего вы хотели добиться намеками на то, что Джон – живой человек?

Блэар вытер лицо и руки пиджаком и насыпал в ладонь немного мышьяка.

– Все, что мы собой представляем, Леверетт, есть не что иное, как сумма наших грехов. Именно грехи делают нас живыми людьми, а не святыми. На идеально ровной поверхности не бывает отличительных признаков. Но стоит там появиться лишь нескольким трещинкам, нескольким изъянам и порокам, как тут же возникает какой то контраст. Вот этот контраст по сравнению с недостижимым совершенством и есть наш характер.

– И много в вас такого контраста? – поинтересовался Леверетт.

– Прорва. – Блэар запрокинул голову и всыпал порошок в рот. – Выясняется, что и у Мэйпоула тоже были свои грехи, только с сумасшедшинкой, на религиозной почве.

– Ваши вопросы могут разрушить репутацию человека.

– Меня не волнует его репутация. Я действую скорее как геолог: ищу уязвимые места. И мне представляется любопытным, что викарию, у которого ни гроша за душой, удалось завязать отношения с девушкой, за которой стоят огромные деньги.

– В Уигане все и вся связано с Хэнни. Половина населения города работает на это семейство. Помимо шахт у Хэнни здесь механический завод, выпускающий котлы, паровозы и металлическую посуду. Свой кирпичный завод и свои хлопкопрядильные фабрики: четверть миллиона веретен, сучащих свою пряжу и приводимых в действие своими машинами, работающими на собственном угле.