|
Я стоял перед ним, а сзади ждала мрачная, разделенная на аквариумы глубина, глухая, абсолютно мертвая, застывшая тысячами растопыренных ладоней, насмешливых, непристойных, мерзких жестов - это были восковые, налившиеся кровью жилистые руки безумия. Я прижался лицом к ледяной поверхности стекла, чтобы не видеть их. И тогда она дрогнула, поддалась и пропустила меня. Зеркало оказалось поверхностью обычной двери, которая открывалась при нажиме. Я стоял в маленькой комнате, почти каморке, скупо освещенной, словно из экономии, двумя слабыми лампочками. Человек в пижаме, сидевший за канцелярским столом, зачищал пилкой ногти, близоруко держа их под самым носом. Локтями он опирался на груду бумаг. - Присядьте, пожалуйста, - сказал он, не поднимая глаз.Стул там, в углу. Полотенце с него можете снять. Вас ослепило? Это пройдет. Подождите минутку. - Я спешу, - сказал я бесцветным голосом. - Как мне отсюда выйти? - Вы спешите? Однако я советовал бы вам не торопиться. Вы нам что-нибудь изложите? - Извините? Он самозабвенно зачищал ногти. - Здесь есть бумага и ручка. Я не буду мешать... - Я не намерен ничего писать. Где выход? - Не намерены? Остановившись посреди движения, он посмотрел на меня водянистыми глазами. Я уже вроде бы видел его когда-то - и в то же время не видел. Рыжеватый, с маленькими усиками, подбородок отодвинут назад, выпуклости щек раздуты, сморщены, словно он прячет под ними орешки. - Тогда давайте напишу я, - предложил он, возвращаясь к своей пилочке для ногтей. - А вы только подпишите... - Но что? - Показаньице... "Вот тебе и раз!" - подумал я, беспокоясь о том, чтобы не стиснуть челюсти, поскольку выпуклость, образованная их мышцами, могла меня выдать. - Не знаю, о чем вы говорите, - сухо сказал я. - Ой ли? А пирушку помните? Я молчал. Он провел ногтями по ткани одежды, покрутил пуговицы, проверил, блестят ли они должным образом, затем вынул из ящика стола маленький, толстый, оправленное в черное томик, который сам раскрылся на нужном месте, и принялся читать: - Параграф... гм... итак: "Кто распространяет слухи, пропагандирует либо иным убеждает других, что Антиздание как таковое не существует, подлежит наказанию в форме полной эклоклазии". Ну? Он приглашающе посмотрел на меня. - Я не распространял никаких слухов. - А кто говорит, что вы распространяли? Сохрани Господи, ведь сами же вы ничего не делали. Вы только пили коньячок и слушали. Или, может быть, у вас есть затычки, чтобы ими уши запечатывать? Но, к сожалению, наличие затычек тоже может быть наказуемо, ибо... Он заглянул в том. - "Если кто-то присутствует при совершении преступления, попадающего под определение параграфа N-N, абзац N, и не даст по происшествии N часов после его совершения показаний перед соответствующими органами, то он подлежит наказанию в форме эпистоклазии, если суд не усмотрит в его поведении смягчающих обстоятельств, исходя из параграфа "n" малое". Отложив том, он уставился мне в лицо своими влажными, словно вынутыми из воды рыбьими глазами. Так он смотрел на меня некоторое время, пока наконец не предложил одним движением губ, таким незначительным, словно бы он выплевывал косточку: - Показаньице? Я отрицательно покачал головой. |
