— Не надо… — Но он лишь хотел убедить Ивешку, чтобы она не враждовала со стариком. Он проглотил свое полезное, но горькое лекарство, и сказал спокойно и как можно почтительнее: — А могли бы вы починить порванный парус два-три дня назад?

— Ты! — произнес Ууламетс, выставляя вперед подбородок. — Ты проклятый, надменный и невежественный негодяй, ты, представляющий себя не иначе как пупом земли, ты, тупоумный всезнайка, путающийся под ногами, ты, открытая настежь дверь для любой зловредной помехи, сиди в дыму, пока не начнешь чихать, чертов дурак: иди, помогай нашему врагу, почему ты не идешь? В этом все наше спасенье!

Петр чувствовал, как у него горит лицо: ведь все сказанное было сущей правдой, подумал он, и старик был прав в этом. Старик мог бы и не выговаривать ему этого перед Сашей и Ивешкой, хотя если бы он не выразил своего недовольства, то подвергал бы их опасности.

Но все это не могло остановить тот вопрос, который он собирался задать.

— Но я по-прежнему хочу знать, — сказал Петр, — неужели это самое лучшее, что нам остается делать? Если расстояние так важно в нашей ситуации, то не будет ли для нас более подходящим вернуться на лодку…

— Почему бы тебе не поучить собственную бабушку, как пить сырые яйца?

— Я хотел лишь сказать, что, возможно, я здесь единственный, кто может иметь правильное представление о его образе мыслей, и единственный, кто сомневается в этом мероприятии: я спрашиваю вас, можете ли вы превзойти этого человека? Разве лучший выход для нас поступать именно таким образом?

Ууламетс внимательно смотрел на него, опершись на свой посох, не слишком угрюмо, но чуть сдвинув брови.

— Собирайтесь, — сказал он, и его челюсти захлопнулись, напомнив чем-то черепаху. — Ты думаешь, что я очень грубый, так ведь? И моя дочь считает так же. Но ведь я сейчас просто говорю с вами и объясняю вам словами, словами, что именно я хочу заставить вас делать. А это весьма вежливо с моей стороны, понятно? И это говорит о большом терпенье. Теперь ты понял?

Петр уже вздохнул, чтобы сказать очередную грубость, но, помня наставления, решил, что гордость может постоять и на втором месте, и поэтому сказал, с легким поклоном:

— Понял, — и пошел к одеялам, чтобы начать сборы. Ивешка тут же оказалась на его пути. Он остановился, взглянул на нее и сказал: — Мы собираемся уходить…

Но Ууламетс тотчас же закричал в их сторону:

— Держись подальше от моей дочери!

Поэтому он отошел от нее, запомнив это разбитое горем испуганное лицо, переживая и за себя, и за Сашу, не имея никакого представления о происходящем и не в силах обрести здравый смысл в таком месте, где простая куча старых листьев может попытаться сбежать вместе с твоими вещами, а девушка, которую ты уже едва ли не полюбил, стояла, непрерывно то теряя, то вновь обретая свои черты, и терпела настоящее бедствие от своего отца, единственным доказательством добродетели которого были его собственные спокойно сказанные слова о том, что он не убивал ее мать.

Саша подошел, чтобы помочь ему, и, усевшись на корточки, начал собирать разбросанные горшки и кастрюли.

— А где Малыш? — едва слышно спросил его Петр. — Ты не можешь пожелать, чтобы он вернулся обратно?

— Это…

—… очень глупое желание. Человек в таком окружении очень часто оказывался неправ.

— Опасное, — прошептал Саша, поднимаясь с земли. — Петр, не подходи близко к ней, пожалуйста, не подходи к ней! Я не знаю, я не вполне уверен, но мне не нравится то, что я слышал…

— Ну у меня и компания… — Он ухватил Сашу за плечо, ощущая твердость мускулов как что-то единственно реальное в этом лесу.