– Шутишь? – искренне удивилась я, на что Равиль мотнул головой:

– Нисколько. Мне нравится, что ты не невинный цветочек, каким кажешься на первый взгляд. Способность защищаться и отстаивать свое есть не у каждого.

– Спасибо, что обошелся без метафоры про розу и шипы. – Я нервно заправила выбившийся локон за ухо. Хотелось срочно чем-то занять руки, иначе я точно потянусь к ладоням Равиля!

– Вообще-то, я хотел сравнить тебя с венериной мухоловкой…

Я вспомнила это жуткое растение с раззявленной шипастой пастью, которая станет ловушкой для неосторожного насекомого, и скривилась.

– Венерина мухоловка – монстр от мира растений.

– Я так не думаю. Как и тебя монстром не считаю. Защищаться и отстаивать свое – не постыдно. Ты должна гордиться собой.

– Какой толк от гордости, если окружающие меня ненавидят? Они обзывают меня крысой и вытворяют такие гадости…

– Потому что боятся тебя, – вставил Равиль жестко. – Ты угроза для них. У тебя есть зубы, и ты готова пустить их в дело, что уже доказала. Немногие на такое осмелятся.

– Потому что не рискнут стать изгоями. Меня презирают.

– А тебя это напрягает? – Мне показалось, что вот теперь Равиль действительно огорчился. Будто я разочаровала его. – Ты добилась, чего хотела?

– Да. Повышенная стипендия – моя.

– Тогда какая разница, что скажут остальные? Они тебе не друзья, их мнение ничего не стоит.

– Они издеваются надо мной, – нехотя призналась я. Заметив хмурый взгляд Равиля, я добавила: – Не здесь, не в поездке. Тут наша группа состоит из ребят с других курсов и факультетов, так что я чувствую себя хорошо. Почти хорошо… Но когда настанет время возвращаться на учебу в свою группу… Я не хочу. Это как страшный сон!

Равиль внимательно следил за тем, как эмоции менялись на моем лице. Когда я договорила, он стал совсем хмурым:

– Они этого и добиваются. Загоняют тебя в угол, хотят, чтобы ты поверила в свою слабость и спрятала шипы. Не делай этого. Не поддавайся. Борись за себя до конца.

Я не представляла, как бороться против озлобленного стада. Что я должна была сделать, когда меня лицом впечатали в торт? Вынуть из него свечу, которая чудом не попала мне в глаз, и вогнать ее в висок Вике и ее шестеркам? Начать швыряться бисквитом, чтобы из кабинета заляпанными вышли все? Или снова напомнить одногруппникам, за что они меня травят, и отправиться с жалобой к преподавателям или даже к декану?

Казалось, что самое мудрое, что можно сделать, – переждать ураган. Скоро обо мне забудут и отстанут, если не буду отсвечивать.

– А ты, Равиль, борешься за свое до конца? – потускневшим голосом спросила я, вспомнив о мечте Краснова открыть реабилитационный центр для лошадей.

Что-то не так с этим его стремлением. Я видела, что он искренне хочет этого, однако есть какое-то жирное «но». И, кажется, Равиль не готов с ним мириться.

Он понял, о чем я. Слова стерли с его лица спокойствие, и на нем проскользнуло взволнованное и тревожное выражение. Я тут же пожалела, что не прикусила язык вовремя. Эта беседа уводила милое свидание не в ту сторону.

Я корила себя за это. Сожаление усилилось, когда Равилю кто-то позвонил, и он отошел от стола, чтобы поговорить. Я следила за ним из-за столика и едва справлялась с желанием сгрызть от волнения ногти под корень.

Равиль выглядел нервным. Переминался с ноги на ногу, стоя у перил. Он не смотрел на набережную, вид на которую открывался с маяка, а вперил взгляд в пол. Иногда ерошил светлые волосы, тяжело вздыхал…

Черт.