– Ну, у меня был стукач, ваша честь. А я должен защищать своих информаторов, вы это знаете. И для его личной безопасности, и для того, чтобы он и дальше мог снабжать меня информацией. А в наши дни дела в суде ведутся таким образом, что все просто трясутся, лишь бы не нарушить прав обвиняемого, и я теперь даже упомянуть боюсь, что у меня есть информатор, как я обычно делал в прежние годы. И боюсь получить ордер на обыск, потому что судьи стали настолько трусливы, что называют почти каждого осведомителя важным свидетелем, даже когда он им не является. Поэтому в последние годы я начал... искать обходные пути.

– Вы начали лгать!

– Да, я начал лгать! Да какого черта, разве я смог бы добиться обвинительных приговоров для любого из тех жуликов, если бы не солгал хоть немного? Вы ведь знаете, каковы в наше время законы, регламентирующие выслеживание, захват и арест.

– Продолжайте.

Потом я рассказал ей, как был проведен арест, в точности так, как все было на самом деле, и как мне позднее пришла в голову идея по поводу ордера, когда я обнаружил, что он на него выписан. Когда я кончил, она добрых две минуты курила, не произнося ни слова. Кожа не ее щеках была пористой, а само лицо как высеченный кусок скалы. Сидя за столом в профиль ко мне, она казалась мне сильной пожилой женщиной из другого столетия. Наконец она сказала:

– Тысячи раз я видела, как лгут свидетели. Наверное, каждый обвиняемый в большей или меньшей степени врет, а большинство свидетелей защиты измываются над истиной, как пожелают. Конечно же, я видела, как лгут и офицеры полиции, когда у них не хватает доказательств. Есть у них, к примеру, сарая затасканная байка о том, как им почудилось наличие в кармане обвиняемого опасного оружия, например, ножа, а когда они совали в карман руку, чтобы вытащить нож, там оказывалась плитка марихуаны. Множество полицейских рассказывали ее столько раз, что судей от нее уже тошнит. Есть и другой хитрый ход – обвиняемый якобы что-то запихнул под сиденье машины. Это всегда выдается за правдоподобную причину для обыска, и причина эта столь же затасканная. Да, я слышала и раньше, как лгут полицейские, но в этом мире нет только черного и белого, и есть разные степени правды и лжи. Как многие другие судьи, считающие, что офицерам полиции стало в наши дни труднее защищать народ, я толкую сомнения в подобных случаях в их пользу. Но я никогда бы не поверила, что Лос-Анджелесский полицейский способен полностью сфальсифицировать свои свидетельские показания, как вы это проделали сегодня. Вот почему меня от этого тошнит.

– Но я не фальсифицировал их полностью. У него был пистолет. И лежал он п о д матрасом. У него быламарихуана. Я солгал лишь о том, где именно я ее обнаружил. Ваша честь, ведь он активный бандит. Детективы полагают, что за ним числится шесть грабежей. Он избил старика и сделал его слепцом. Он...

Она подняла ладонь и сказала:

– Я не думаю, что он этим пистолетом помешивал суп, офицер Морган. Весь его вид говорит о том, что он опасный человек.

– Вы тоже смогли это увидеть! – воскликнул я. – Значит...

– Ничего это не значит. Более высокие судебные инстанции дают нам трудные для исполнения законы, но, клянусь богом, ведь это законы!

– Ваша честь, – медленно произнес я. Тут мои глаза наполнились слезами, и я ничего не смог с этим поделать. – Я не боюсь потерять свою пенсию. Я отпахал в полиции девятнадцать лет и более одиннадцати месяцев, послезавтра я покидаю Департамент и через пару недель официально ухожу в отставку, но я не боюсь потерять свои деньги. Вовсе не поэтому я вас прошу, не поэтомуумоляюдать мне шанс. И я не боюсь выслушать иск о лжесвидетельстве и отправиться в тюрьму, потому что в этом мире нельзя быть хнычущим младенцем. Но, судья, есть люди, полицейские и просто разные люди, люди с моего участка, которые считают меня особым человеком.