– Это часть работы полицейского, – пожал я плечами.

– Не говоря уже о том, что тебя может пристрелить какая-нибудь сволочь, – сказал Круц. – Помнишь Дрисколла? Как раз в прошлом месяце у него был сердечный приступ, а он даже не такой толстый, как ты, и на пару лет моложе. У него самая тяжелая работа была – взять в руки карандаш. Да и ты тоже хорош, полез сегодня в одиночку разгонять толпу, словно новобранец! Черт подери, Бампер, думаешь, мне хочется тащить гроб, где лежит мужик весом в двести восемьдесят фунтов?

– Двести семьдесят пять.

– Когда появилась Кэсси, я сказал: «Слава богу, теперь у Бампера появился шанс». Я так волновался. Я-то знал, что ты достаточно умен и понимаешь, какая тебе досталась отличная женщина, но боялся, что твоя puta слишком крепко тебя держит.

– Так это тыпостоянно устраивал мне назначения на дежурство на северной границе нашего района? Каждый раз, когда я начинал поднимать по этому поводу шум, лейтенант Хиллард уверял меня, что это ошибка.

– Да, моя работа. Я пытался заслать тебя подальше от твоего участка, но в конце концов сдался. Ты в любом случае продолжал на него возвращаться, а это значило, что северную часть никто не патрулирует, так что я ничего не достиг. Могу представить, что он для тебя значит – ты ведь там el campeon, и все жители твоего участка именно так тебя и воспринимают.

– Да, но не настолько же, – сказал я, нервно покручивая пустую бутылку.

– Ты знаешь, что происходит со старыми копами, которые слишком долго остаются на улицах?

– Что? – спросил я. Энчилада стиснула болью желудок.

– Они становятся слишком стары для полицейской работы и превращаются в шутов. Ненавижу подобное зрелище. Человек становится старым шутом и может угодить в серьезнейшую переделку, так и не поняв, что стал слишком стар. Просто слишком стар.

– Черт, Круц, я ведь еще не старый.

– Нет, не стар для гражданки. У тебя впереди еще много хороших лет. Но для бойца настало время уходить, 'mano. Меня очень волновало, что Кэсси уедет, а ты останешься один. Я ужасно рад, что ты уезжаешь вместе с ней.

– Я тоже, Круц, – сказал я, понизив голос, словно боялся услышать собственные слова. – Ты прав. Я тоже обо всем этом думал. Ты прав. Я решил, что вышибу себе мозги, если останусь таким же одиноким, как и те, кого мне приходилось видеть на своем участке – бездомных бродяг без своего угла...

– Вот именно, Бампер. Для одинокого человека в мире нет места. Можно обойтись без любви, пока ты молод и силен. Некоторые вроде тебя и обходятся. Я бы никогда так не смог. Но никто не сможет прожить без нее в старости. Не бойся полюбить, 'mano.

– А я разве боюсь, Круц? – спросил я, разжевывая две таблетки, потому что в мои внутренности кто-то начал лупить изнутри бронированным кулаком. – По-твоему, я именно поэтому не уверен в себе теперь, когда ухожу в отставку? Так, что ли?

Я слушал, как напевала Сокорро, готовя ленчи на всю свою ораву. Потом она напишет на каждом пакете с ленчем имя и положит их в холодильник.

– Вспомни, как мы раньше жили вместе. Мы с тобой, Сокорро и двое детей. И как ты почти ничего не рассказывал о своей предыдущей жизни, даже когда был пьян. Рассказал только немного о своем умершем брате Клеме и о жене, которая от тебя ушла. Но на самом-то деле ты рассказал нам о своем брате больше, гораздо больше. Иногда ты звал его во сне. Но еще чаще звал кое-кого другого.

Я откинулся назад, пытаясь унять пульсирующую боль в желудке. Таблетки из кармана уже не помогали.

– Ты никогда не рассказывал нам о своем мальчике.