– Пять и семь серебряных? Вот ещё! Двенадцать серебряных марок – последнее слово!

    – Восемь.

    – Одиннадцать.

    Следующие двадцать минут их торговли я опускаю, поскольку от серебра они перешли к меди и долго препирались из-за каждого медяка. Уже договорившись о цене, выяснили, что имели в виду разные виды серебряных марок. Тибо в этом вопросе ориентировался на Германию, а Герард – на какие-то лонгобардские марки.

    Наконец торг был закончен. Герард ушёл. Тибо получил деньги, спрятал их поглубже и стал оседлывать своего мерина.

    – Слушай, – сказал я. – Может, зря мы его продали? Если это такой хороший конь, оставили бы его себе. Продали бы твоего мерина.

    – Нет, – замотал головой мой слуга. – Это не годится.

    – Почему?

    – Не положено таким, как я, разъезжать на таких конях, как Зверюга, – без всяких обиняков разъяснил Тибо.

    Таким же тоном он мог бы высказаться в том духе, что, мол, не положено человеку летать.

    А потом добавил, потрепав Праведника по гриве:

    – Да и привык я к этому дурню ленивому...

    Когда мы выехали из трактира, солнце только-только начало подниматься над лесом.

    Мы ехали целый день. Вонь городских улиц сменилась ароматом садов, затем запахом хвои и лесной влаги...

    Копыта коней то чавкали по грязи, то стучали по твёрдой земле, то зарывались в песок.

    Попавшиеся на дороге люди спешили отойти в сторону и провожали нас насторожёнными взглядами...

    Ближе к вечеру Тибо забеспокоился: правильно ли ему указали дорогу?

    Мы притормозили хмурого крестьянина и узнали, что до Чёртова Бора не так уж далеко.

    На развилке я задержался, любуюсь фантастическими облаками. Тибо, скучая, терпеливо ждал. Я чувствовал, что с каждой остающейся за спиной милей открываю для себя новое – то, что я когда-то знал, но забыл.. И этот мир – как чудесный дар: ведь всё, что я вижу, – я вижу впервые. И высокую зелёную траву, такую же густую и так же покорную ветру, как волосы красавицы покорны гребешку, и скрытый ранними сумерками лес, и нелепую старую берёзу, чья кора – как древний свиток, раскрытый и разломившийся во многих местах. Я улыбаюсь, и мне уже хочется, чтоб деревня Чёртов Бор не появлялась как можно дольше, потому что если вдруг и вправду существует какой-то способ вернуть воспоминания, стёртые колдовством или ударом гийомовской палицы, – то не получится ли так, что, вернув свою память, я перестану видеть мир таким, каким вижу его сейчас, – чистым, умиротворённым, наполненным радостью и тайной?..

    * * *

    В Чёртовом Бору нам очень советовали не идти к старухе Рихо поздним вечером, а спокойно дождаться утра и отправиться к ней спозаранку. Но постоялого двора в деревне не было, а заботливые поселяне мигом утратили всё своё добросердечие и расползлись по домам, когда было спрошено, у кого из них можно остановиться на ночлег. Предложение заплатить за постой повисло в воздухе: когда оно прозвучало, главная деревенская улица уже была пуста. Мы сунулись в один дом, самый большой: там, ссылаясь на крайнюю бедность, нам посоветовали обратиться к соседям. У соседей нас встретил такой же приём. Когда мы уходили, кто-то за нашей спиной пробормотал вполголоса: «Проклятые франки...»

    Мы стояли посреди пустой деревенской улицы. Тибо вполголоса бормотал ругательства, а дело меж тем близилось к ночи.