– Что, вот так прямо и лишился?

    Я рассказал, при каких обстоятельствах это произошло. Периодически подавал голос Тибо. Я его комментарии слушал с не меньшим любопытством, чем ведьма. Узнал о себе пару новых подробностей. Выяснилось, в частности, что приехали мы с Тибо в Лангедок не просто так. Подробности Тибо не излагал, но когда из его уст вылетели слова «папская булла», я сложил наконец два и два. Убивать еретиков мы с ним сюда приехали. Видимо, Тибо это предприятие было не по нутру (как скорее всего и все остальные предприятия, которые я затевал в прошлом – начиная от участия в крестовом походе), поэтому, когда оказалось, что я ровным счётом ничего о себе не помню, он посчитал излишним обременять мою память нежелательными подробностями. Ведьма раскусила его в два счёта. Неудивительно. В отличие от меня она была в курсе здешних политических событий. Тибо продолжал юлить: упорно не признавал, что наша цель – убивать инакомыслящих. В том числе и таких, как горбатая старушка Рихо. Ведьму это почему-то развеселило.

    – Все б вы памяти лишились, окаянные, – подытожила она. – Может, тогда б жизнь людская наладилась.

    И повернулась спиной к Тибо.

    Тибо побагровел. Рука его придвинулась к рукояти топора, который мой слуга носил у пояса. Придвинулась и отодвинулась. Видимо, Тибо сообразил, что управится со старушкой и без помощи топора. Делов-то всего: взять за шею, тряхнуть как следует...

    – Сиди! – бросил я ему.

    Старуха угрожающие поползновения моего слуги проигнорировала.

    – Правду твой человек говорит-то? Или брешет?

    – У тебя со слухом как? – поинтересовался я. – Сказал же: ничего не помню.

    Ведьма хихикнула.

    – А вот помогу я тебе, – проскрипела она, – вернётся к тебе память и зарубишь ты глупую старуху без всякой христианской жалости, да и домик мой спалишь. Ась?

    Сказанное настолько точно совпадало с планом действий, изложенным Тибо перед поездкой к ведьме, что я почти поверил в её колдовские способности. И уже открыл рот, чтобы пообещать ведьме, что мы не станем поджигать её дом, но вдруг представил, насколько глупо прозвучит эта фраза. Надо же, облагодетельствовал! Не зарезал! Дом не спалил!

    Когда не знаешь, что ответить, – спрашивай сам.

    – А ты мне поверишь, если скажу, что мы не станем тебя убивать?

    Ведьма подошла поближе. Протянула костлявую руку, взяла меня за подбородок. Посмотрела в глаза. Пахло у неё изо рта дерьмово, но я стерпел.

    Будто прочитав в моих глазах что-то интересное, ведьма ухмыльнулась. Убрала руку.

    – Поверю. Ненависть, господин мой, – чёрная отрава. Она жжёт и других, и того, кто её носит. Учуять её легче лёгкого. Но в тебе её нет. Потому я тебе поверю.

    Старуха отошла, взяла плошку с тлеющим огоньком, поставила на стол и добавила задумчиво:

    – Хотя, конечно, может, и ошибаюсь я.

    Я никак не прокомментировал ни первое её заявление, ни последнее.

    – Подь-ка сюда.

    Ведьма велела мне сесть за стол и смотреть на крошечный язычок пламени. Внимательно смотреть. И велела думать, что нет ни глиняной плошки с маслом, ни столешницы, но есть только огонь, горящий в темноте. Я старательно уставился на огонёк. Ведьма забормотала...

    Поначалу ничего интересного не происходило, и плошка со столешницей не торопились исчезать, но вот потом.