Унгер подошел к грузовику сзади и закрыл дверь.

Ганс влез в кабину, взял газету и стал читать. Курт вытер лоб, обернулся и в последний раз глянул на город, в котором прожил всю жизнь. Жара и дымка придавали Берлину итальянский облик. Курту вспомнилась поездка в Болонью. Отец две недели читал лекции в местном университете, и родители взяли его с собой.

Курт уже повернулся, чтобы сесть в кабину рядом с братом, когда собравшиеся на площади дружно охнули.

Он замер, широко раскрыв глаза.

Три черные машины резко затормозили у грузовика Унгера, из них выскочили шестеро в черной форме СС.

Нет!

– Ганс, беги! – закричал Курт.

Но два эсэсовца бросились к пассажирской двери кабины, распахнули ее и выволокли Ганса на улицу. Тот отбивался, пока его не стукнули дубинкой по животу. Ганс взвизгнул, перестал сопротивляться и сжался в комок, обхватив живот руками. Солдаты рывком поставили его на ноги.

– Нет, нет, нет! – закричал Унгер.

– Документы! Вывернуть карманы!

Трое задержанных повиновались. Командир эсэсовцев просмотрел их удостоверения личности и кивнул:

– Фишеры, они самые.

– Я не предавал вас, клянусь! – заверил Курта Унгер, по щекам которого текли слезы.

– Он не предавал, – подтвердил эсэсовец, вытащил парабеллум из кобуры, взвел ударник и выстрелил Унгеру в голову.

Несчастный упал на тротуар, а Курт охнул от ужаса.

– Она предала, – добавил эсэсовец, кивнув на крупную женщину средних лет, которая выглядывала из черной машины.

– Предатели! Мерзавцы! – обрушилась на парней женщина.

Это была фрау Луц, вдовая соседка, которая только что пожелала братьям хорошего дня.

В шоке глядя на безжизненное тело Унгера, из которого рекой текла кровь, Курт услышал ее надрывный крик:

– Неблагодарные свиньи! Я следила за вами, я знаю, чем вы занимались, знаю, кто к вам наведывался. Я записывала все, что видела. Вы предали нашего фюрера!

Командир эсэсовцев раздраженно на нее посмотрел, кивнул молодому солдату, и тот толкнул фрау Луц обратно в машину.

– Вы оба давно у нас в черном списке.

– Мы ничего не сделали! – Не в силах отвести взгляд от крови Унгера, от растекающейся малиновой лужицы, Курт зашептал: – Ничего, клянусь. Мы просто хотим к родителям.

– Незаконный выезд из страны, пацифизм, экстремизм – сплошь преступления, караемые смертной казнью. – Эсэсовец подтащил Ганса к себе и прицелился ему в голову.

– Пожалуйста, не надо! – захныкал Ганс. – Пожалуйста!

Курт шагнул вперед, но эсэсовец сильно ударил его в живот. Курт согнулся пополам, но увидел, как командир приставляет пистолет к затылку Ганса.

– Нет!

Командир прищурился и чуть подался назад, чтобы не забрызгаться кровью и ошметками плоти.

– Майн герр, прошу вас!

– Майн герр, нам же приказано, – зашептал другой эсэсовец. – На время Олимпиады максимальная сдержанность.

Он кивнул в сторону рынка, на котором собралась толпа. Люди смотрели на них во все глаза.

– Там могут быть иностранцы, журналисты, – добавил эсэсовец.

Командир долго раздумывал, а потом прошипел:

– Ладно, везите их в Колумбия-Хаус.

По уровню жестокости и секретности Колумбия-Хаус уступал Ораниенбургу и в итоге был преобразован в тюрьму, пожалуй самую известную в Берлине.

Командир кивнул на труп Унгера:

– Выбросьте его куда-нибудь.