— Аллага шюкюр за то, что надоумил нас переправу кончать. Проклятые кафыры пока что на том берегу застряли, — сказал он своим джигитам и разрешил им заняться приготовлением ужина.

По всему было видно, что люди Михельсона улеглись спать. На их стороне установилась такая тишина, что сомневаться в этом даже не приходилось.

Противники разделены рекой, а ночное небо, усыпанное несметными звездами, одно на всех. Вон какая-то звездочка-искорка пролетела и тут же, вспыхнув, сгорела. Необыкновенно тихо вокруг. Слышно лишь, как плещется под крутым яром вода реки Ай и покачиваются обдуваемые слабым ветерком ветки деревьев…

Очарованный таинством ночи, Салават-батыр лежал на спине, заложив руки за голову, и думал о судьбе родной земли.

Услыхав вблизи шорох, Салават вздрогнул:

— Кто тут?

— Это я, улым.

Абау, и впрямь отцовский голос!

— Почему не отдыхаешь, атай?

— Что-то неспокойно у меня на душе… — прошептал отец. — Думаю, как бы тамошние чего не выкинули.

— Караулы мы выставили, так что не волнуйся, атай.

— Да как же мне не волноваться, улым. Враг хитрющий да бывалый. Кабы эти люди втихую через речку не перебрались.

— Без мостов да паромов, что ли?..

— Э-э-э. Да кому надо, тот и без парома обойдется. Им бы только отыскать где помельче, и тогда все — пиши, пропало.

Отцовская тревога передалась и Салавату.

— Да, не зря говорил Аллахы Тагаля, мол, береженого сберегу, — согласился он и отправил ребят обследовать берег.

Вскоре Салавату доложили, что группе солдат удалось найти брод и при помощи канатов перетащить на противоположный берег часть пушек. Пораженный этой новостью, он вскочил на ноги.

— Готовьтесь к бою, — распорядился Салават и, взлетев на коня, помчался к тому месту, откуда грозила опасность.

Едва дождавшись конца недолгого мрака летней ночи, Михельсон приказал своему войску форсировать реку где в брод, а где вплавь. Повстанцы открыли огонь. Но несмотря на все отчаянные попытки, им не удалось задержать карателей. Те достигали берега под прикрытием своей артиллерии.

Башкиры обрушились на прибывающего противника со всей силой, вступив с ним в бой. И вот уже среди ржания лошадей, призывов и окриков командиров все чаще и чаще стали раздаваться стоны раненых.

Покашливая от едкого дыма, напоминавшего запах подгоревшего молока, Салават отчаянно сражался в самых горячих точках. Рубя вокруг себя вражеских солдат, он беспрестанно взывал к своим:

— Не щадите дошманов! Кончайте их!..

Увернувшись от набросившегося на него солдата, Салават изловчился и снес ему саблей голову, после чего заколол второго и кинулся на третьего. Остальные тоже бесстрашно бились, оттесняя неприятеля назад к реке.

Столь жесткий напор выдержит не всякий. Кое-кто из солдат обратился в бегство, другие попрыгали в воду.

— Дошманы уходят! — закричали джигиты.

— Победа!

Однако ликовать было рано. Пока повстанцы занимались очисткой берега, солдаты, успев занять лощину, обеспечивали переправку главных сил. И вскоре Михельсон смог перейти в наступление. Пехоту он направил в горы, кавалерию — к ущельям, откуда велась непрерывная стрельба.

Люди Салавата долго и упорно сопротивлялись. Как всегда, они сражались отважно, внушая противнику невольное уважение. Но силы были неравны, и это позволило карателям согнать стрелявших с занятых ими позиций. В том бою Салават потерял одного из своих соратников — старшину Айлинской волости Таиша Чаныкаева.

Стремясь сберечь оставшихся в живых, он вынужден был отступить, уведя свой отряд вниз вдоль реки.

Первое время Салават ехал молча, но вскоре не выдержал и запел:

Когда он умолк, к нему громко обратился один из его ближайших помощников:

— Салауат-батыр, а может и мне Спеть?

— Ну что ж, Айтуган-агай, пой, коли хочешь.