Приоткрылась дверь, в щель просунулись две головы, одна над другой. Юнгер-дюк Карл Эрнест и его курляндский дядька.

— Аделинхен, ты тут! — радостно возгласил мальчишка, вбегая в кабинет. Увидел в кресле обер-гофмаршала: — А, привет, Рене!

Гофмаршал Рене поднял глаза от писем.

— Доброе утро, светлейшее высочество. Ваш кнутик снова с вами?

— А как же! Мне его починили! — мальчик с гордостью предъявил болтающийся на поясе крошечный кнутик, рядом с рогаткой и шпажкой.

— Лупите им придворных? — догадалась Оса.

— Не всех, по некоторым ну никак не попасть, — сознался юнгер-дюк, кося на гофмаршала хитрым глазом. — Уворачиваются.

— Он правда лупит придворных? — спросила Оса у Аделины.

Но ответил за художницу мрачный обер-гофмаршал:

— Правда. Ещё один вопрос — и отправишься к папеньке.

Он не уточнил куда, домой или в крепость, и Оса благоразумно умолкла.

— Аделинхен! — позвал Карл Эрнест, запрокинув голову к стоящей на стремянке художнице. — Едем кататься! С нами в санях, заведёшь знакомства. С нами недоросли едут, менгденские и юсуповские, все неженаты. А Оску к карлам посадим…

Дядька в дверях сделал круглые глаза.

— Да вы сутенёр, ваше высочество, — криво усмехнулся Лёвенвольд, продолжая перелистывать почту. — Нет, художницу я вам не отдам. У неё сегодня последний день, расчёт, так что пускай остаётся в кабинете со мною, благо я тоже неженат. Забирайте подмастерье и посадите её к карлам. И поскорее — вы, дети, утомляете меня безмерно. Берите девчонку, моя светлость, и ступайте уже, скорее, скорее.

Аделина со стремянки кивнула Осе, мол, иди, и только напомнила Карлу Эрнесту:

— Вы должны вернуть её к вечеру, ваша светлость.

— А то! — Карл Эрнест, как настоящий кавалер, помог Осе выпутаться из фартука, и за руку увёл её за собой. Дядька поклонился и тоже сбежал, прикрыв дверь.

Шаги их стихли в коридоре. Аделина продолжала размазывать тени тряпкой, не говоря ни слова. Ведь капризный начальник её был, судя по всему, не в духе.

— Не выношу детишек! — Лёвенвольд вытянул из-за пазухи золочёные очочки и нацепил на нос. — Сразу сделалось легче дышать. Ты ведь закончишь сегодня?

— Непременно, ваше сиятельство, — отозвалась Аделина с высоты. — Два часа, три, и закончу.

Лёвенвольд чихнул в своих пыльных письмах и бесшумно и деликатно высморкался уже в следующий платок, полупрозрачный и с монограммой.

— Сегодня я рассчитал твою Дусю Крысину, — сказал он, не поднимая глаз, весь в шуршащих листах, как дитя в капусте. — Она меня умоляла рассчитать и тебя, чтобы вы могли уехать, ночью, в одной карете. Она просила рассчитать тебя сегодня… — И вдруг прибавил, всё ещё совсем без выражения: — Я ненавижу тебя, Аделина Ксавье. Я ненавижу тебя и завидую.

— И напрасно, — в тон ему ответила с лестницы Аделина. — Я не поеду с Дусей. Доктор Ван Геделе сделал мне предложение, и я, наверное, приму. Я люблю его, а Дусю — вовсе нет.

— Дура, — фыркнул Лёвенвольд. — Мало тебе нарисованной клетки. Захотела в настоящую?

— Мы условились с доктором, — похвасталась Аделина с торжеством в голосе, — что нотариус Банцель составит для нас брачный договор. И мы распишем в договоре, что брак наш равный и никто никому не хозяин.