— А во что играем, хлопцы? И какие ставочки?

Через час заглянул довольный, как змей, помощник экзекутора Тороватый.

— У меня мемория для вас, по шпионке цесарской. О, вы играете!

— И ты садись, — пригласил Кошкин.

— Боюсь, фортуна мне сегодня уже улыбнулась… — Тороватый взглянул на Аксёля и угрызся совестью. — Прости, Аксёль, что подсидел тебя. Прежде фон Мекк только твой был…

— Да я не в обиде, — Аксёль взял меморию, раскрыл её и прочёл, — что ж, милость светлейшая герцогская безгранична, милосердие безмерно, и каждому по делам его. Подержи, Тороватый, клиентку. Я дело сделаю, и мы сядем, доиграем.

Когда сменился караул, история уже завершилась.

Милосердная высокая особа покинула крепость в закрытых чёрных санях, увозя в кофейного цвета когтях расписку на очередные отнятые авуары. Хрущов в своем кабинете шипел, как змея — от того, что дела почему-то стали делаться через его голову.

Аксёль с горькой своей добычей спустился в караулку. Освобожденную девку по личному приказу папа нуар отдали Аксёлю в руки. Правда, девка та была теперь без языка и, кажется, не очень годилась уже Прокопову в невесты. Аксёль усадил её на лавку, закутав в тулуп. Гвардейцы молча таращились на кровавые повязки, но ни слова не говорили. Как-никак — это ведь крепость, не кот начхал. Счастливый жених ещё спал, на лавке, под шинелью, подтянув к животу ноги.

— А доктор где? — спросил Аксёль.

— Домой ушёл, — подсказал Мирошечка. — На крыльце, повозку дожидаэ.

Доктор Ван Геделе собрался домой, ждал на крыльце, когда кучер Збышка кликнет его садиться в возок. Тюремный Леталь, вынужденный бездельник. Он сидел на корточках, в дорожном волчьем плаще, взятом на смену украденной шубе, и гладил тюремную толстую кошку. Аксёль присел на корточки рядом, рассказал о нечаянном своём утреннем анабазисе и спросил совета.

Стоит ли жениху знать обо всём, например, о постыдном герцогском любопытстве? Ведь донос изъял из дела и забрал с собою один милосердный господин, не иначе, для того, чтобы отхлестать сей кляузой по морде доносчика-лакея (или поручить эту сладостную месть изящному Волли Плаксину). Лентяй Кошкин доноса так и не прочёл. Другие участники событий не снизойдут никогда до объяснений с каким-то Прокоповым.

— Не говори ему, — ответил Ван Геделе, — не причиняй бессмысленных страданий. Я могу прихватить пациентку с собой, довезу её до дома, поменяю повязки. Оценю, какой ты ампутатор.

— Спасибо, коллега, — горько усмехнулся Аксёль.

Он вернулся в караулку, растолкал Прокопова и вручил полумёртвую, бесчувственную Катерину Андреевну в руки едва проснувшемуся, похмельному жениху.

Доктор Ван Геделе в своей карете отвёз Катерину Андреевну в дом Прокопова, переменил ей повязки, а прежде заставил выпить лауданум, опийную настойку. Аксёль прибежал пешком, так скоро, как будто гнался следом за каретой. Он влетел в прокоповский дом, красный, запыхавшийся, взволнованный.

— Не волнуйся, Аксёль, ты всё сделал правильно, — сказал ему Ван Геделе, — аккуратно и чисто. Всё заживёт, и всё станет хорошо. Не терзай себя.

И ушёл за ширму, вымыть руки.

Аксёль присел на стул напротив хозяина. Катерина спала на прокоповском ложе, укрытая лоскутным пёстрым одеялом, и вздыхала во сне. В доме у канцеляриста было бедно, но очень чисто, на окошке пускал стрелочки зелёный лук, и в клетке под потолком болтался жёлтый кенар. А на столе возле клетки стояла крошечная шарманочка — под её музыку птичка училась петь.

— Жаль, конечно, что место камер-фрау потеряно, — проговорил сокрушённо Прокопов.