«Только бы не вошёл Хрущов», — подумал Аксёль и бухнулся на колени.

Фон Мекк перестал бегать и уставился на него удивлённо — его чёрные глаза раскрылись шире, чем были прорези в маске.

— Пощадите, — жалобно проговорил Аксёль, — девка эта, Катерина, невеста друга моего. У них и свадьба назначена. Пощадите её жизнь, ваша светлость! Не губите…

Фон Мекк вернулся за стол, взял в руки донос — манжеты его висели, как тряпки.

— Ты же это читал? — удивлённо спросил он Аксёля, и донос затрясся вместе с его пальцами.

Аксёль попрощался мысленно со штанами, сделал на коленях несколько ползучих шагов к фон Мекку и часто закивал.

— И твой приятель возьмёт её — после всего, что у неё было?

— Они любят друг друга, — заверил Аксёль. — Да и что там было-то, враньё одно.

— Да всё было, — криво усмехнулся фон Мекк, — Остерман, зараза, когда дарил её, наврал, что у японок там всё поперек. А дураку много ли надо? Не поперёк оно там, конечно, всё как у всех…

Аксёль не стерпел и, как был на коленях, заржал. Фон Мекк посмотрел на него и тоже улыбнулся — не волчьей своей обычной, а вполне человеческой приятной улыбкой.

— Пусть живёт, стервятина японская. Дай мне перо и бумагу.

В этот момент и вошел в кабинет Хрущов и, пораженный зрелищем, застыл на пороге.

— Что за мизансцена, Пушнин?

— Алексис делал мне предложение, — хохотнул фон Мекк, — от которого я не смог отказаться. Где у тебя перо и бумага, Николас?

Аксёль встал с колен, отряхнулся и поймал ледяной, ненавидящий взгляд Хрущова. Асессор почтительно подал фон Мекку чернила и бумагу. Тот быстро что-то черкнул на листе.

— У меня записка для тебя, Николас. От его светлости господина фон Бирона, — фон Мекк свернул записку и запечатал её своим перстнем. — Через час такой же приказ получишь от начальника своего Андрея Ивановича.

Хрущов с почтением принял записку, мазнув Аксёля ледяным взглядом. Разломил мягкую ещё печать, прочёл, удивлённо поднял брови. Фон Мекк натянул на руки кофейного цвета перчатки. На манжеты его было жалко смотреть.

— Ступай, Пушнин, — брезгливо проговорил асессор, — девку пока не пытай, я по ней передам тебе меморию. И помощника своего пришли к нам, Тороватого.

— Так он суставы с мясом рвёт, — удивился Аксёль.

— А грамотный кат у нас уже был, да только много забрал на себя, — медовым голосом отвечал Хрущов. — Ступай, Пушнин, не задерживайся.

— Дозвольте, донос захвачу.

Аксёль схватил со стола донос и был таков.

— Видишь, принёс в целости, — отдал Аксёль донос уже отчаявшемуся было Кошкину.

— Долго же ты ходил, — отвечал недовольно Кошкин. — Баба вон сомлела, лежит.

В углу на лавке печальный солдат брызгал водою на бесчувственную Катерину Андреевну и вяло шлёпал ее по щекам.

— Начальство я в коридоре повстречал, — со значением проговорил Аксёль, — вот и припоздал маленечко. Девку лупить пока не велено, через час будет по ней мемория.

— А нам что делать? — удивился Кошкин.

— Хочешь, в карты сыграем? — предложил Аксёль.

— А девку куда?

— Пусть посидит, посмотрит на нас, — зло бросил Аксёль. — Подумает, перед кем можно рогатку свою раздвигать, а перед кем и не стоит. А ты, служивый, не хочешь ли в карты сыграть?

Солдат усадил кое-как на стул приоткрывшую глаза Катерину и коршуном устремился к столу.