— Жаль, конечно, что место камер-фрау потеряно, — проговорил сокрушённо Прокопов. — Впрочем, со дня на день дукесса собиралась Катерину гнать. Ревнивая старая дура. Как будто прислуга в чём виновата, да и не смылился же этот её… Эрнест или как его…

— Кто это — Эрнест? — не понял Аксёль.

Он встал со стула, раскрутил перед клеткой шарманку с музыкой — чтобы птичка запела. Мелодия поползла из шкатулки, скрипучая, зацикленная, как уроборос. Кенар затрепетал крылами, но молчал.

— Да хозяин её бывший, герцог Бирон, его так зовут — Эрнест, — пояснил Прокопов. — Как будто девки крепостные в ответе за то, что с ними баре делают.

— Ты что, всё знал? — Аксёль перестал крутить шарманку и уставился на Прокопова, как на диковину. — Про Катерину и про Бирона?

— Я с первых её слов всё о ней знал, — вздохнул Прокопов. — Я же дознаватель, а не кот начхал.

— И женишься?

— Она тогда крепостная была, не хозяйка себе, — разъяснил Прокопов Аксёлю, как ребёнку. — Что велели ей, то и делала. Теперь она вольная. При мне того уже не было, а теперь и подавно не будет. Зато будет мне благодарна по гроб жизни, что не девкой взял и не попрекнул. А то, что жена без языка, это даже и не так плохо.

— Ты ещё скажи Бирону спасибо, — Аксёль опять завёл шарманку, и кенар на этот раз откликнулся — запел. — Святой ты, Прокопов, как есть святой.

— Спасибо? — Копчик посмотрел на Аксёля с кротостью, под которой прятался чёрный яд. — Он кобель, конечно, и говно на лопате, этот герцог Эрнест, но был у него выбор — убить Катерину или отпустить, пусть и без языка. А убить её было ему куда как легче…

Аксёль вспомнил, как ползал он на коленях в кабинете асессора и как герцог рвался именно что убить, но рассказывать об этом не стал, спросил лишь:

— Когда привезут к тебе этого Эрнеста на допрос… Заметь, я не говорю «если», я говорю — «когда», ибо такие Эрнесты всегда свой путь заканчивают в нашей скромной обители. Какую степень ты применишь к нему, третью или третью с элементами четвёртой?

— А я личное с работой не мешаю, — с тихой твёрдостью отвечал Прокопов, — что папа нуар велит, то и применю.

Доктор слушал из-за ширмы их разговор. Он давно и вымыл руки и обтёр полотенцем. Но отчего-то не хотелось к ним идти.

После рассказанной Аксёлем истории и осмотра поломанной герцогской игрушки собственная старая рана Ван Геделе отчего-то просочилась капельками крови. Хотя, казалось бы, эту рану давно закрыл толстый и прочный рубец и могила Лючии заросла травой.

«Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…»

15. Перстень господина Тофана

Все птички на стенах цвингера были раскрашены, художница Ксавье и Оса тряпками растушевывали на птичьих боках последние прозрачные тени. Погода за окном стояла пасмурная, но золото и краски на стенах всё равно играли столь задорно, что делалось чуть радостнее и легче, даже в тёмный день.

Оса наконец-то увидела обер-гофмаршала. Пока художницы работали, хозяин кабинета явился, совершенно бесшумно, откинул рогожу с бюро и вытянул из ящика гору писем. Потом постелил на кресло платок — кружевной отрез размером с добрую младенческую пелёнку — и уселся читать. На художниц он и не глядел, как будто их не было.

Зато Оса глядела. Красавец оказался так себе — маленький, бледный, и видно, что злой и уставший бесконечно, до седьмого неба. Он даже носом клевал над своими письмами.