— Может, не стоит? — взмолился следователь. — Ее и так тошнит.

— Нет уж, нет уж! — запротестовала она. — Пусть лучше горькая, но правда!

— Ну… — Вадим подозрительно покраснел.

— После того как он оторвал тебя от верзилы, — Илья многозначительно усмехнулся, — ты просто обезумела. Горячо шептала про Сан-Тропез, про то, что свет скоро включат, а вы, пардон, все еще в одежде, ну и целовались вы, конечно. Очень сексуально.

Алена закрыла лицо руками и простонала:

— Нужно было ограничиться щадящей версией.

— Вот и я о том же, — хмыкнул Вадим.

— И все? — она попыталась унять нервную дрожь.

— Не знаю, — легкомысленно ответил Илья, — свечку не держал.

— Вадим! — она не решилась отнять руки от лица.

— Да не было ничего, — он поерзал в кресле и быстро перепрыгнул на другую тему, обратившись к Ганину: — В театре кто-нибудь, кроме нас, остался?

— Еще бы! — хохотнул тот. — Никто не ушел. А между тем седьмой час утра. Спектакль начинается в девять. Не знаю, как собирается Людомиров играть своего Артемона — он не может отползти от унитаза. Извини, Аленка, за грязные подробности.

— Сдается мне, что водка была некачественная. Такие последствия… — задумчиво протянул Терещенко.

Алена уткнула нос в спинку дивана, все еще боясь встретиться с ним взглядом.

— Исключено, — ответил Ганин, — водка была разных марок, разные люди ее покупали. Ладно, пойду окажу помощь бедняге Людомирову.

Когда дверь за ним закрылась, Алена перестала дышать. Она готова была умереть от стыда, только бы не встретиться глазами с Вадимом. Хотя особенного раскаяния и не испытывала. Но ведь он мог испытывать!

— Я хотел тебе сказать… — неуверенно начал он. — Я очень сожалею о том, что произошло…

— Не стоит, — она повернулась, но смотрела мимо, уткнувшись взглядом в противоположную стену. — Мы были пьяны, такое может случиться с каждым!

На душе стало кисло и уныло, почти так же, как во рту.

— Нет! Я имел в виду, что сожалею о том, что не проявил стойкость, что не смог проявить… И дело тут не в количестве водки! Я понимаю, что испортил вам отношения, но он простит, я надеюсь…

— Кто?! — она все-таки посмотрела на него.

Терещенко быстро отвел взгляд в сторону и покраснел до корней волос.

— Кто поймет?!

— Ну, Илья, конечно. Это низко с моей стороны, но…

— Ты что, Вадим, окончательно спятил?! Или у тебя похмельный синдром? Я не кручу роман с Ганиным!

— Ладно, — подозрительно грустно согласился он. — Я думаю, вы все-таки помиритесь, — он с трудом поднялся. — Я же понимаю, что ты вращаешься в таких сферах — модные журналы, театр, телевидение, кино, эстрада. У тебя много поклонников, и Илья — вполне достойный выбор. Не то что какой-то следователь, который даже преступление толком раскрыть не в состоянии. Но я ничего не могу с собой поделать. С той самой минуты, как я увидел тебя в клетчатой пижаме на пороге квартиры, не перестаю о тебе думать. А вчера, когда я стоял на набережной и как раз давал зарок хотя бы попытаться не досаждать тебе, — он горько усмехнулся, — ты вдруг появилась так неожиданно, ниоткуда. И я почему-то подумал, что это судьба. Глупо, но я поверил в свое счастье… — он снова плюхнулся в кресло.