Алена моргнула, закрыла рот и, наконец, улыбнулась.

— Правильно, — он понял ее улыбку по-своему, — меня можно жалеть, можно надо мной смеяться — всего этого я сам добился. И еще, чтобы ты не волновалась, — кроме поцелуев, между нами ничего не было…

— Вадим! — она почувствовала необычайную легкость во всем теле и, подскочив с дивана, села на подлокотник его кресла. — Что ни произошло бы между нами, я ни о чем не жалею.

— Спасибо, но…

Она прикрыла его рот ладонью:

— И твоя ревность к Ганину ничем не обоснована. Мне нравишься ты, каким бы невероятным ни казался тебе этот факт. Вчера, столкнувшись с тобой на набережной, я тоже подумала, что это судьба, и еще — ты нравишься мне с той самой минуты, когда я поразила тебя своей клетчатой пижамой. Так что мои поцелуи, пусть и спровоцированные алкоголем, тем не менее были искренними, и, если ты позволишь, я сейчас поцелую тебя в трезвом уме и твердой памяти.

Она нагнулась. Их губы были так близко, что она чувствовала тепло его прерывистого дыхания.

— Опять издеваешься? — еле слышно шепнул он.

Она не ответила, закрыла глаза…

— Не-е-ет! — женский крик, сорвавшийся на истеричный визг, заставил их вздрогнуть.

Алена едва удержалась на подлокотнике и, вцепившись в плечо Вадима, испуганно вытаращилась на него.

— Как ты думаешь, это касается наших отношений? — выдавила из себя она. — Может, теперь кто-нибудь приревновал тебя?

— Что бы там ни было, нужно посмотреть, — он вскочил, рывком поднял ее и потащил в коридор.

Открыв дверь, они замерли, удивленно наблюдая, как Маша Клязьмина, зажав уши ладонями, пятится из своей гримерки.

Алена почувствовала, как в недрах ее сознания всколыхнулось то самое предчувствие «чего-то страшного». Маша замерла на секунду. Потом повернулась к ним. Сказать, что выглядела она неважно, значило бы ничего не сказать — она выглядела, как человек, неожиданно лишившийся рассудка. В ее глазах пылал дикий ужас, ее всю трясло, и, похоже, она не только перестала соображать, но и видеть. Терещенко подлетел к ней, подхватил, потому что ее ноги начали медленно подгибаться.

Алена вбежала в гримерную.

— О, боже! — звук, вырвавшийся наружу, был такой, словно она произвела его не голосовыми связками, а желудком.

— Что? — Вадим перекинул Клязьмину на руки кому то из сбежавшихся на крик актеров и, отстранив Алену, ворвался в комнату.

Лина Лисицына сидела на стуле, уронив голову в таз с водой. Руки ее были плотно связаны за спиной поясом от ее зеленого халата. Она не шевелилась, потому что вряд ли смогла бы это сделать. Лина была мертва.

* * *

— У меня не идет из головы гуру, — Алена посмотрела на Вадима, который остервенело тыкал пальцем в кнопки телефонного аппарата, — помнишь, когда он нас напугал в коридоре. Он закричал: «Беды великие! Офелия в воде!»

— Угу, — отозвался Вадим. — Я тоже об этом думаю. Черт! Где может шляться по ночам мужик, которому скоро стукнет шестьдесят?

— А кому ты звонишь?

— Угадай с трех раз — Горынычу, конечно!

— Вадим, я принес ключ от гримерной Лины, — в дверях костюмерной появился запыхавшийся Ганин.

— Закрой ее, а ключ отдай мне, — Вадим вернулся к своему занятию. — Нет, я не понимаю… Может быть, с ним что-нибудь случилось? Может, у него приступ?

— Он сердечник? — удивилась Алена.

— Нет.