Самые желанные слова в жизни Ремингтона Уорта графа Гришэма. Он взглянул на нее, полуобнаженную, распластанную на скамье Воксхолла, предназначенного для публичных развлечений, и чувство вины неожиданно подняло голову. Вместе с ним на поверхность выплыло еще какое-то чувство, неясное, давно забытое, но изначально присущее ему. Черт побери! До чего он дошел! Что он собирается делать?!

— Нет.

— Нет? — изумилась Саманта.

Ремингтон отдышался и заставил себя сесть, решительно помог подняться своей спутнице и начал натягивать ей на плечи сперва сорочку, потом платье.

— Почему? — слабо и обиженно протянула девушка.

— Потому что ты слишком дорога мне, чтобы прощание с девственностью случилось на первой попавшейся скамейке Воксхолла. Впопыхах.

За тем, как он застегивал рубашку, Саманта наблюдала в полном молчании.

— Для меня это не было бы впопыхах, — наконец вымолвила она. — Вы прекрасно знаете это, как я знаю то, что вы отказываетесь от меня вовсе не из-за того, что боитесь поранить и уязвить мое чувство прекрасного. Вы просто бережете себя. И боитесь нанести удар по своему самолюбию. — Глаза ее смотрели на неудавшегося любовника с печальным сожалением. — Видите ли, Ремингтон, впервые в вашей жизни это не было бы впопыхах и для вас.

Глава 10

Ноллвуд уже ждал его.

Надеясь, что Тэмплар и Хэррис находятся где-то поблизости, Ремингтон направился на оранжевый огонек время от времени вспыхивающей сигары, принуждая себя не думать ни о чем, кроме предстоящей встречи.

Его до сих пор преследовали слова Саманты, вызывая воспоминания, которых он привык избегать. Ее слова о его самозащите не были новы для него, но до сих пор он слышал разоблачения только из уст Бойда, но сказанные девушкой они приобрели более глубинный, значимый смысл. Бойд был его ближайшим другом, который был с ним на войне, делил с ним боль и избавление от нее, но Саманта… с ней все было по-другому.

Ремингтону требовалось побыть в одиночестве, разобраться в себе, но он мог позволить себе это только после встречи с Ноллвудом.

— Гришэм, вы опоздали. Я уже решил, что вы передумали.

— Нет, не передумал и не передумаю, — ответил Гришэм, взглянув на часы. — Сейчас семь минут четвертого. Давайте поскорее завершим наши ночные переговоры. У меня еще много дел. Итак, вы просили меня принести письменные принадлежности.

— Да, просил, — подтвердил Ноллвуд, выпуская колечко дыма поверх головы Ремингтона. — А вы готовы воспользоваться ими?

— А вы принесли мои деньги?

— Мои деньги, Гришэм, мои, — усмехнулся Ноллвуд, открывая маленький кожаный чемоданчик, где были аккуратно сложены пачки банкнотов. — Я одалживаю вам свои деньги, не забывайте об этом.

— Ни за что, — убежденно сказал Гришэм, думая о том, что, судя по толщине пачек, Ноллвуд захватил с собой всю сумму. — Итак, какие бумаги я должен подписать?

— Единственную, — ответил собеседник, нырнул рукой в карман и выудил оттуда тоненький листок бумаги. — Подпишите внизу.

— После того как прочту, что, собственно, я подписываю. — Ремингтон принялся внимательно изучать документ, не удивляясь при этом непомерным аппетитам Ноллвуда. — Интуиция не повела меня, — прошептал он наконец достаточно громко, чтобы собеседник его услышал. — Условия устрашающие.

— Вы передумали?

— Нет.