Вновь, как тогда, в Нью-Йорке, они оба словно потеряли рассудок. Да, все это было похоже на самое настоящее сумасшествие и недостойно цивилизованных людей.

Но сейчас-то было легко рассуждать. А тогда в душном, сжатом, каком-то нереальном пространстве, когда весь воздух словно пропитался вожделением, Саманта чувствовала себя беспомощной узницей собственной страсти.

Пульсирующие огненные волны опаляли каждую частицу ее тела, все ощущения достигли наивысшей, лихорадочной точки — это было тогда, когда он пытался расстегнуть жемчужные пуговки ее шелковой блузки, а потом в нетерпении просто выдернул тонкий шелк из-под пояса юбки и, сумев наконец дотронуться до ее мягкой обнаженной плоти, застонал от наслаждения.

— Господи… ты такая красивая! — глухо, точно сквозь пелену, пробормотал он, и этот хрипловатый звук вместе с ощущением его теплых пальцев, порхающих по ее коже, а затем упоительно сдавливающих ее груди, в конце концов довели ее до полного умопомрачения.

А самый неприятный факт состоял в том, что в тот момент ей было на все наплевать! Ее ничуть не беспокоило, что вот она, полураздетая, лежит в объятиях Мэта, на заднем сиденье лимузина, который медленно катит по многолюдным улицам Лондона.

Как она могла? Теперь при мысли об этом щеки Саманты горели от стыда и унижения. Как могла она вести себя столь недостойно, постыдно, беспутно?

Когда он принялся ласкать ее грудь, то нежные прикосновения к обнаженному телу его теплых губ и рук привели Саманту в состояние блаженного экстаза. И лишь когда его шершавый язык принялся в чувственном порыве алчно терзать ее тугой, набухший сосок, еще недавно такой мягкий и нежный, женщина вдруг резко вскрикнула от боли, и это вырвало ее из колдовского наваждения и вернуло на землю.

— Милая… что с тобой? — хрипло пробормотал он, поднимая темную голову и в тревоге глядя на лежащую в его объятиях девушку. — Я не хотел сделать тебе больно, любимая.

Саманта не слушала. Содрогаясь от стыда и отвращения к самой себе, она с силой оттолкнула его.

— Оставь меня! — задыхаясь, выкрикнула она, силясь выпрямиться на сиденье и расправить одежду, бледные щеки заливались пунцовым румянцем.

— Прости, я не имел права так забываться, — тяжело вздохнул он, сокрушенно покачав головой. — Почему-то всякий раз, как я собираюсь серьезно поговорить с тобой, это выливается у нас в какое-то любовное безумие.

— Говори за себя! — гневно выпалила Саманта, торопливо стараясь привести в порядок длинные, густые волосы, выбившиеся из узла во время жарких объятий и теперь спутанной массой лежавшие на плечах.

Он издал короткий, ехидный смешок.

— Я и говорю за себя. Но и за тебя тоже, Саманта, — протянул он и, твердой рукой ухватив ее за подбородок, повернул лицом к себе. — Танго — это ведь парный танец, не так ли?

Она попыталась отвести глаза от пристального взгляда зеленых глаз и почувствовала, как вновь вспыхивает от смущения. Ничего не поделаешь — Мэт прав. Оба они были жертвами этой необъяснимой и могущественной силы, с которой было бесполезно бороться.

— Ну, хорошо, — бросила она сквозь зубы и, дернув головой, отвернулась к окну. — Но настала пора положить конец этим танцам — раз и навсегда. Я не собираюсь пересказывать то, что произошло между нами. Мы оба и так все знаем. Мне теперь известно, ради чего ты, словно самонаводящийся снаряд, ринулся ко мне в Нью-Йорке. И если я позволила себе на время потерять голову… — Она передернула плечами. — Что ж, мне некого винить, кроме себя самой. Однако теперь глаза открылись, и комедия окончена, не так ли?

— Совершенно не так! — нетерпеливо прорычал он.