– Как ты меня назвал?! – воскликнул тот, вскочив с кресла после тирады Джека. Брошенная им чашка с фарфоровым блюдцем зазвенела, покатившись по полу гостиной особняка, и Джек невольно подумал, что Доротея, спящая в соседней комнате, после такого шума наверняка проснется.

– Ты все слышал, – сухо отозвался он, деловито поправив свои подтяжки и выпрямив спину, чтобы немного прибавить в росте. – Это неприличное слово. Я не стану повторять его дважды.

– Ты смеешь обвинять меня в измене Самайнтауну? Думаешь, это с моей подачи моих собственных жителей режут на куски? Я мэр! – вскричал Винсент, швыряя на столик между ними газету с известием об очередном совершенном убийстве, которое Джека уже даже не удивило. Ламмас прилежно исполнял свое обещание – топил город в цветах и крови. – Я забочусь о Самайнтауне так же, как ты или Ральф, который с дежурств не вылазит, чтобы во всем разобраться. А ты приходишь сюда после того, как снова ничего полезного не сделал, и швыряешься беспочвенными обвинениями! Еще требуешь и Призрачный базар с Днем Города отменить, когда и то и другое уже на носу.

– Да, требую, потому что это риск! Хватит думать о наживе и потерянных деньгах. Думать сейчас нужно о жизнях! Хотя точно ли в корысти дело? Сначала я решил, будто ты на деньги Ламмаса позарился, – никак не пойму, откуда у него их столько, – но теперь, после всего, мне кажется, что дело в другом. Ты сделку с ним заключил, не так ли? Когда в город его призвал. Небось теперь повязан не только словами, но и чем‐нибудь покрепче…

– Что ты несешь! Ламмас – мой почетный гость, и даже если ты не ошибаешься на его счет, это вовсе не значит, что я кого‐то там призывал и давал согласие на разрушение моего города!

– Ага, как же. – Джек заложил руки за спину и сделал к Винсенту Беллу шаг. – Позволь тогда задать всего один вопрос, Винсент… Почему твоя душа в цветах?

Горло Винсента тревожно дернулось. Лоб вмиг стал глянцевым от пота.

Проклятые клематисы! В них оказывалось все, до чего Ламмас когда‐либо дотрагивался. Внутренний шкаф Винсента, внутрь которого Джек забрался сразу же, как вошел в гостиную, – даже до того, как Винсент проглотил отпитый чай и округлил глаза при виде него, – превратился в дивный сад. Тугие зеленые стебли с аметистовыми цветками оплели его душу настолько крепко, что ее уже было не разглядеть. Джек не мог притронуться, не мог услышать мысли, не мог увидеть прошлое и узнать мотивы. Нечто подобное он чувствовал, когда пытался заглянуть в Ламмаса – в них обоих звенела пустота, хоть и разного происхождения. Один будто не имел души вовсе, а второй отрекся от нее, принес в дар лету, став тем самым неприкосновенным для осени. У Джека больше не было над Винсентом власти.

Впрочем, кажется, ее не было уже нигде.

– Это мое личное дело, что делать со своей душой! – язвительно заметил тот. – Ни Призрачный базар, ни День города отменены не будут. Точка. Уходи.

– Что конкретно Ламмас пообещал тебе? – продолжил упрямо спрашивать Джек. – Он пообещал сына твоего вернуть, не так ли? – Кадык Винсента дернулся еще раз. – Для этого ты ходил все прошлые месяцы в Лавандовый Дом? – И еще. – Как именно ты вышел на Ламмаса и пригласил его в город? Кто‐то еще в Самайнтауне помогает ему? Что ты знаешь? Кто он такой? Что ему нужно здесь?

– Джек, – раздалось за спиной. – Тебе и правда лучше уйти.

Ральф. Ну конечно. Почувствовав запах сигаретного дыма и горького «Ихора», а затем и примесь цветочной пыльцы вместе с ними, Джек только хмыкнул. И снова никакого удивления – это было предсказуемо.

– Все‐таки и ты тоже, – вздохнул он только, обернувшись к нему, привалившемуся спиной к дверному косяку сразу же, как прислуга его впустила.