– Не льсти себе, – ответила Лора, собирая карты, приземлившиеся ей на колени и на подножку кресла. – Я ненавижу всех одинаково.

Обычно это звучало убедительно, но не сейчас. Карты с мягким шелестом легли на пол, и Франц, наклонившись, тоже подобрал несколько, а затем выпрямился и увидел, как Лора крутит одну из них в пальцах. Кажется, то была Звезда – обнаженная девушка не то покидала сияющую реку, не то собиралась в нее нырнуть. В одной руке она держала кувшин, а в другой – полумесяц, нитями тянущийся к звездному бархату неба. Ее белокурая копна развевалась за спиной, и Лора потянула пальцами обрезанный локон собственных волос, задумавшись о чем‐то.

Франц долго смотрел на нее, но так и не понял, отчего именно тревога скребет его изнутри. Ощущение, будто кишки натирают на терке. Было ли дело в бинтах на ее лодыжках, которые исчезли – русалки исцелялись быстро в ваннах с морской солью – и о которых Франц так и не спросил, о чем теперь безмерно жалел? Или причина заключалась в ее глазах? Печальных, круглых и безупречно голубых, как у шарнирных кукол в магазине антиквариата, которые Франц находил жуткими, но по-своему очаровательными…

– У тебя все в порядке? – спросил он, чем удивил их обоих. Лора посмотрела на него этими самыми глазами так, будто он подтвердил глупые предрассудки о вампирах и превратился перед ней в летучую мышь.

– А тебе‐то какое дело?

– Ну, мы типа живем вместе…

– И что?

Франц вздохнул и неловко сунул в карманы руки. Почему‐то они сжались там в кулаки, едва не раздавив пачку ментоловых сигарет, а вся выпитая кровь прилила к его лицу, цепкими пальцами щипля его за щеки. Ему хотелось спросить, не обидел ли Лору кто из группы, ведь почему иначе она не заговаривает ни о репетициях, ни о предстоящем на базаре концерте, ради которого все это и затевалось? Или вдруг кто из заказчиков проекта кинул ее на деньги… А может, ей сказали грубость на улице, на которую впервые в жизни не хватило грубости ее, толкнули или оскорбили… Вдруг сам Франц снова где‐то напортачил? Он ведь уже извинился тогда за рынок, верно? Может, стоит еще раз?

«Спроси и выясни, что не так!» – мысленно пнул он сам себя.

«Зачем?» – спросил он себя сам тоже.

«Ну… Чтобы помочь? Поддержать?»

«А это зачем?»

«Потому что она тебе нравится? Ты ведь все‐таки любишь, когда с тобой обращаются пожестче».

«Нет, нет, нет! Что ты вообще говоришь такое, чувак?! То есть думаешь!»

Вены на шеи вздулись, немой диалог перерос в настоящую внутреннюю борьбу. Лора все это время смотрела на пыхтящего Франца и, не выдержав, спросила:

– С тобой самим‐то все нормально?

«О нет. Вдруг она мысли читать умеет?!»

«Не умеет. Она русалка, а не…»

«Но вдруг!»

– Да, мэм, – выпалил Франц на одном дыхании. – То есть ничего, мэм.

– «Мэм»? – приподняла Лора одну бровь.

– А, забей. Привычка.

Привычку у Франца выработал отец – каждый раз, когда в детстве ловил его за чтением пинап-журналов, заставлял идти на кухню и целый день прислуживать маме или сестрам, дабы привить уважение к женщинам. Он и не думал, что спустя столько лет этот рефлекс до сих пор жив.

Растерев горло вместе со всеми вставшими в нем словами, которые Франц так и не сказал, он отвернулся и пошел к пустой стене между чучел животных, чтобы как следует побиться о нее головой, но, благо, домой как раз вернулся Джек.

– Да неужели! – воскликнул Франц с ухмылкой, не в силах скрыть свое ехидство, когда тот впервые за десять лет вдруг попросил их всех о помощи.