Пресвятая Осень!

Это случилось гораздо быстрее, чем он ожидал. Дым от трав, обратившейся в пепел фотографии и крови, кипящей на дне бронзовой чаши, сложился в мужской силуэт, висящий прямо над столом по пояс.

От этого зрелища ногти Лоры впились Францу в ладонь, оставляя глубокие лунки, еще белее, чем сама кожа. Он сжал ее руку в ответ и затаил дыхание, напрочь забыв все шутки, которые копил за жизнь. Мистика и паранормальные явления никогда Франца не впечатляли, особенно после того, как он сам стал вампиром и переехал в Самайнтаун. Здесь через дорогу с кружком шитья могли преподавать плетение кукол вуду, а по ночным болотам разгуливали медведи, еще днем носившие полицейскую форму. Однажды Франца до дома подбросило говорящее пугало, которое ехало с тыквенных ферм, где работало… пугалом. Словом, видывал он всякое, но вот настоящих призраков, удивительно – никогда. Ибо никогда и не ступал в Лавандовый Дом, что был единственным местом, где они могли проявить себя по-настоящему. Не рябь и мушки, мимолетно затерявшиеся в поле зрения на самом его краю, и не болотные огни, выстилающие лесные тропы, а оформленные, четкие силуэты, один в один человеческие. Только в Лавандовом Доме ты можешь смотреть на них, а не сквозь и слышать так же хорошо, как слышишь самого себя.

Ну, или почти.

– Мне… Мне… – Лора заблеяла, когда медиум кивнула ей, разрешая задать свой вопрос. Франц подбадривающе сжал ее влажные от пота пальцы с чернилами, въевшимися в папиллярные узоры на них, и тогда Лора вздохнула полной грудью. – Мне… г-хм… Мне надо узнать кое-что о вашей смерти, Джерард. Можете рассказать, как именно это случилось? Как вас убили?

– М-м-р… Долго… Держался… Держался…

Силуэт слегка поблек и колыхнулся в сторону, словно кто‐то открыл окно. То был мужчина с крупным подбородком и ямочкой на нем, толстыми губами и тучным телосложением, которое угадывалось в бочкообразной груди, ниже которой дым рассеивался, утекая обратно в чашу в центре стола. Привидение напоминало диафильмы, на просмотр которых семья Франца собиралась каждые выходные в гостиной. Джерард казался объемным и плоским одновременно, тоже был черно-белым или скорее каким‐то серым, тусклым, будто газета, слишком долго пролежавшая на солнце. При этом он выглядел точно так же, как на фотографии, которую они принесли: ни швов, ни безобразных ран, нанесенных Ламмасом. Никаких следов насилия. Джерард, казалось, сам не понимает, что он такое и где находился. Он только крутил головой, что на самом деле была единственной частью его тела, которую смогли найти.

– Человек… Улыбающийся человек…

Призрак снова попытался заговорить, и голос – фонящий, царапающий, будто старая радиопередача по радио в грозу, – шел изо всех темных углов комнаты разом. Или же он доносился из открытого рта медиума, неподвижно сидящей позади духа? Глаза ее закатились так далеко, что Франц и Лора лицезрели одни лишь белки, а разрезы на руках кровоточили настолько обильно, что уже пропитали скатерть. Франц почувствовал, как ее кровь заливается ему под рукава толстовки, становится вязкой, густой, как деготь, и чернеет на белом ажуре. Лора, очевидно, тоже боролась с желанием отдернуть руку и разорвать круг: втянув голову в плечи, она поежилась, но затем встряхнулась и посмотрела на явившегося духа серьезно. В конце концов, медиум их предупреждала: времени мало, а на то, чтобы тушеваться и мямлить, его совсем нет.

– Что Ламмас сделал с вами?

– Во дворе… Во дворе… Это было больно. Это было так больно… Вы не представляете… Больно, больно… Где Мэри? Где она? Как она? Скажите Мэри…

– Джерард, – перебила его Лора.