Медиум вздохнула и, наконец‐то остановив свой ход по комнате, указала рукой на стол. Лора бросила на Франца многозначительный взгляд, и тот, закатив глаза, освободил для ее коляски место за ним, сдвинув два стула из пяти к печи. Расстояние между тремя оставшимися местами было симметричным, но Франц, усевшись, незаметно пододвинулся к Лоре поближе. Так, на всякий случай.

В комнате резко потемнело. Франц никогда не видел спиритические сеансы прежде и тем более не принимал в них участия, ибо ему даже в голову не приходило тревожить мертвых – на кой им сдались прихоти и тоска живых? Но чего он не понимал еще больше, так это зачем мертвые каждый раз отвечают на зов. Неужели и Джерард Мэнли тоже ответит? Какой‐то толстой засаленной книжки и парочки фотографий, которые медиум жестом попросила у Лоры из рюкзака, перегнувшись через стол, действительно хватит, чтобы заманить его из вечного покоя обратно в мир, оказавшемся к нему таким жестоким? Франц бы вот, если бы сумел его покинуть, точно не вернулся. Хотя… Добудь кто‐то его личный дневник, как сделали с Джерардом они… Интересно, считается ли это за шантаж?

Пока Франц размышлял над по-настоящему важными вопросами, медиум разложила перед собой инструменты – маленький нож для писем, только острый, и бронзовую чашу с уже набитыми внутрь травами. Лемонграсс, корица и шафран. Уже в следующую секунду их затопила кровь: медиум вспорола этим ножом обе свои ладони по очереди, от кончика среднего пальца до костяшки на запястье.

Францу стало дурно.

– Если упадешь в обморок, я тебя убью, – прошептала ему Лора.

– Правда? – спросил Франц с надеждой.

Он прикрыл глаза, проглатывая кислый привкус желудочного сока, и вжался спиной в стул, а ногами в пол, чтобы комната вокруг него перестала вертеться. Когда он снова открыл их, чаша уже стояла в середине стола на ежедневнике Джерарда, как на подставке, и дымилась. Травы тлели, на кончиках зеленых стеблей трещали искры, облизывая маленькую фотокарточку счастливой семейной пары. Только вместо того, чтобы стелиться по столу или заволакивать комнату, дым, исходящий от нее, поднимался цельным столбом, кружевной и матовый, словно лоскут овечьей шерсти. Он почти не просвечивал, и потому лица медиума не было видно. Зато были видны ее окровавленные руки, протянувшиеся к Францу и Лоре через стол. То, чего она хотела от них, было понятно без слов.

Лора ущипнула оцепеневшего Франца за бок, и он усилием воли послушался – поставил локти на стол и взялся за руки и с медиумом, и с Лорой, тем самым замкнув спиритический круг. Правая ладонь Франца хлюпнула, пальцы сжали медиума прямо поверх разреза, и кровь побежала между ними, как смола, что соединяла одно с другим – мертвых и живых.

– В этот славный вечер мы обращаемся к Джерарду Мэнли, мужу Мэри Мэнли, чьи вещи лежат перед нами, о ком все наши мысли, по кому скорбят наши сердца. Мы приглашаем тебя в наш круг. Прошу, ответь на вопросы Лорелеи Андерсен, пожелавшей тебя увидеть.

Прошло немного времени, и что‐то громыхнуло под столом, будто кто‐то слишком резко поднял под ним голову и нечаянно приложился о дерево темечком. Франц вздрогнул, а затем еще раз, когда постучали где‐то совсем рядом, будто бы с потолка или в дверь. Чтобы не обращать внимание на звуки и мокрое липкое чувство в его правой руке, вызывающее инстинктивный порыв схватиться за ближайшее полотенце и вытереться, Франц сосредоточился на левой – на ладошке Лоры, которую в ней держал; мягонькой и нежной, но такой холодной, словно она подержала перед этим лед. Мысли о ней почему‐то прогоняли тошноту, и Франц решил смотреть только на Лору, а не на дым, комнату и медиума, чтобы и впрямь не потерять сознание. Он увидел каплю пота, скатывающуюся по ее виску под серебряной заколкой, удерживающей пушистую, сахарно-розовую прядь, и то, как дернулось ее горло, когда Лора вдруг проглотила остаток леденца.