Изменить размер шрифта - +
Игроки думали, что теперь, когда команда на подъеме, он мог бы не быть таким раздражительным, но Поуп удивлял их, становясь все мрачнее. Потом его и вовсе охватило раскаяние. Поупа терзала мысль, что если бы он не продержал Роя три недели на скамейке, они сейчас уже переместились бы в первый дивизион.

На стадионе Найтс-Филд начинался новый день. Поглядев на публику из своего офиса в башенке, которую он занимал и которая со странным наклоном немного возвышалась над главным входом на стадион, судья Гудуил Бэннер сначала забеспокоился из-за того, что увидел. Всякое увеличение посещаемости состязаний затрудняло ему задачу отнять у Поупа бразды менеджерского правления, чего он намеревался добиться к следующему сезону. Однако веселое позвякивание турникетов было сильнее внутреннего сопротивления судьи, и он послал еще людей вымести трибуны и пандусы, смахнуть пыль с сидений, на которых уже не сидели годами, но которые теперь почти всегда были заняты.

Первоначальных фанатов «Рыцарей», тех, кто раньше приходил посмотреть на их страдания, теперь разбавило новое племя, готовое подбадривать ребят. Про овощи забыли, даже для судей, и публика поддерживала ребят, раздражая приезжие команды обидными словами, свистом, язвительными шутками — всем тем, из-за чего питчеры команды соперников нервничали, а то и выходили из строя. Теперь старые приверженцы пустились во все тяжкие — повар-венгр перекукарекивал целое стадо здоровенных петухов. Глория, дама вестибюлей, приобрела новую доходную клиентуру, а Сэди Саттер забросила Дейви Олсона и теперь колотила в свой безумный гонг во имя героя дня. «О, Рой, — своим жирным голосом гоготала она, — ну обойми ж меня!» — и стадион взрывался бурным хохотом. Победа была сладка, но только не для Зиппа. Он больше не приходил на матчи. Кто-то встретил его, когда он выходил из метро в Канарси, и спросил, почему его не видно, но карлик только с отвращением взмахнул пухлой ручкой. Никто не догадался, что Зипп хотел этим сказать, а его клаксон пылился на чердаке его дома.

Даже погода стала лучше, более умеренной после невыносимой жары начала лета. Дождей выпало ровно столько, сколько было нужно, чтобы трава оставалась сочной и зеленой и не сбивалась в кустики, меняющие направление катящегося или прыгающего по земле мяча. Поуп скоро проникся духом побед, меньше поддавался мрачным размышлениям, и с ним стало легче иметь дело. Он размотал засаленные лохмотья на своих пальцах и начал обмывать их под струей воды в фонтанчике. Руки его зажили, зажило и сердце, поэтому даже в минуты труднейших схваток он выглядел вполне довольным. Теперь Поуп стал терпеливым, но самым удивительным было то, что складывалось впечатление, будто он никогда и не был другим. Случись игроку дать маху и подыграть сопернику, Поуп уже не изрыгал проклятий, а лишь сочувственно покачивал головой. Иногда, к изумлению провинившегося, он похлопывал его по спине. Раньше скрипучие вопли Поупа разносились повсюду: на поле, в дагауте, в клубе, у мешков на базах, звучали в снах игроков, а теперь он не поднимал голос даже на кота Диззи, когда тот обмочил его туфли. Больше никто не дразнил и не разыгрывал Поупа, и все его тактические планы выполнялись неукоснительно и, как правило, успешно. Он держал руль в своих руках. Мышцы у него расслабились, от гипертонии не осталось и следа, а на звезду команды он смотрел с любовью.

По мере того как росла слава Роя, про Бампа постепенно забывали. Фанаты уже не путали талант с гением. Когда звучал радостный хор приветствий, они приветствовали только Роя Хоббса. Люди интересовались им, хотели знать подробности его жизни и карьеры. Репортеры не отставали от Роя, добиваясь информации, а Макс Мерси, почему-то считавший, что обязан знать о Рое гораздо больше, чем знал, буквально рыл землю, но не мог найти ничего особо ценного. Известно было только то, что Рой сначала играл в мяч в команде детского приюта, что отец его — рабочий — постоянно искал работы на стороне, а мать, по слухам, была актрисой в бурлеске.

Быстрый переход