И тут я вспомнил про отцовский Брегет. Вот оно!

Со скучающим видом достаю из кармана жилета массивные серебряные часы на цепочке. Щелкнув крышкой, сделал вид, что сверяю время, а затем с невинным видом положил их прямо на зеленое сукно перед собой, полированной серебряной крышкой вверх.

— Время — деньги, господа, — философски заметил я, поймав подозрительный взгляд таможенника. — Не хочу пропустить рассвет.

Тот хмыкнул, но промолчал. А я мысленно возликовал! Выпуклая, зеркально отполированная крышка брегета работала теперь как камера заднего вида. Стоило мне чуть приподнять колоду в левой руке, как в золотом овале отражалась нижняя карта. Деталей, конечно, было не разобрать, но отличить густо размалеванную красную или черную «фигуру» от полупустой белой «фоски» — запросто.

Дело пошло веселее. Ротмистр скрипел зубами — он крупно проигрался. Фарт есть фарт. Но я почувствовал, как у таможенника напротив чуть дрогнул взгляд. Он слишком внимательно следил за моими руками.

Игра набирала обороты. Ставки росли в геометрической прогрессии. Таможенник потел, протирая лысину платком. Он исправно ставил на «фигуру» и также исправно проигрывал.

Князь, выиграв у меня двести рублей на семерке, не стал забирать деньги. Вместо этого он взял свою семерку и дрожащими пальцами загнул ей правый верхний угол.

— Пароли, — просипел он.

В чужой, Федькиной памяти тут же всплыло: загнутый угол означал удвоение ставки. Азартный сукин сын!

— Как угодно вашему сиятельству, — улыбнулся я. Мягко, как касатка тюленю.

Алкоголь и драйв сделали свое дело. Колода в моих руках пела. Я чувствовал каждую карту. Когда нужно было отдать мелкий куш, чтобы усыпить бдительность, — метал честно. Но стоило на кону оказаться загнутому углу с серьезной суммой, как мои пальцы совершали невидимое колдовство. Верх — низ — низ — верх. Старательно начищенная Архипычем крышка часов исправно работала монитором слежения.

Чем дальше шла игра, тем смелее я выполнял вольты. Адреналин бил через край. Нечто подобное я чувствовал, когда мы с партнерами провели первую бартерную сделку, обменяв триста килограмм «красной ртути» на вагон компьютеров «Амиго-500».

Когда князь с нервным блеском в глазах загнул третий угол — руте, увеличивая ставку до двух тысяч рублей, я уже знал, что его туз треф лежит у меня второй картой сверху. И он ляжет направо. В мой карман.

Щелк. Налево летит нижняя девятка. Щелк. Направо, к банку, ложится княжеский туз.

— Убита, ваше сиятельство.

Князь выпучил глаза, его обрюзгшее лицо пошло нездоровыми багровыми пятнами.

— А вы, граф, я смотрю, не только везучий, но и… ловкий, — процедил он, и в голосе его явственно слышалась угроза. Потерять больше двух тысяч — это, знаете ли, удар даже для княжеского бюджета.

На это я ответил наглой безмятежной улыбкой. Не пойман — не вор, не так ли? Поди лучше своим крестьянам объясни, почему ты тратишь их оброки на карточные игры, старый идиот!

Судорожно сглотнув, его сиятельство сгреб трясущимися руками жалкие остатки своих ассигнаций, и тяжело поднялся с места.

— Нынче гвардейская молодёжь совсем разучилась держать себя в руках, — просипел он, отходя. — Пьют, орут, как в кабаке… А некоторые, я гляжу, ещё и подозрительно удачливы в картах.

Не отрывая глаз от колоды, я лениво улыбнулся.

— Да не говорите. А некоторым стариканам подозрительно сильно везёт в любви, — бросил я в ответ. — Хотя, судя по всему, только на словах.

Краем глаза заметил, как ослепительная брюнетка за соседним столиком резко повернула голову в мою сторону. На её губах медленно расцвела опасная, заинтересованная улыбка.