— Как романтично, — она сделала крошечный глоток, поверх кромки хрусталя не сводя с меня глаз. — И, полагаю, молодому графу невыносимо тоскливо проводить последнюю ночь на твердой земле в обществе бьющих посуду пьяных сослуживцев.

Опа! Она еще и умная. В моем времени такие девочки ездили на подаренных «Геликах» и держали в ежовых рукавицах целые советы директоров. Местная специфика требовала тугих корсетов, вееров и французского прононса, но глубинная суть оставалась неизменной: породистая хищница искала того, кто не отрубится мордой в трюфели после второй бутылки.

— Они отличные ребята, — я откинулся на спинку стула, скользя взглядом по открытой линии её шеи и глубокому, опасному вырезу платья. — Но вы правы, Луиза. Оставлять в памяти о последней столичной ночи лишь звон битого стекла и усатые морды — преступление против молодости.

Она чуть склонила голову набок.

— У меня есть экипаж. И дом на Гороховой. Князь… — она брезгливо кивнула на сопящего спонсора, — … оплатил его до конца года, но сам появляется редко. И, как вы угадали, без особого толка.

— Вы так живо все описываете, что мне уже захотелось увидеть все это собственными глазами! — хриплым шепотом произнес я, склонившись к ее коралловому ушку. Слишком напористо, слишком быстро!

Луиза слегка отстранилась.

— Граф, вы читаете мои мысли. Уж не последователь ли вы месье Калиостро?

— Нет, мадмуазель. Я последователь месье Казановы. И чертовски не люблю долгих прелюдий, — честно признался я, поднимаясь и бросая на стол деньги за шампанское и устриц. — Едем.

В экипаже пахло кожей и ее духами. Едва дверца захлопнулась, отрезав нас от уличного гомона и сырого петербургского ветра, правила приличия полетели к чертям. Я не стал читать стихи и вздыхать о луне. Просто притянул ее к себе, зарывшись пальцами в сложную, вычурную прическу.

Она ответила мгновенно — жадно, требовательно, бесстыдно. В моем прошлом теле пятидесятилетнего бизнесмена с одышкой я бы уже начал прикидывать, не подведет ли мотор, или другая часть тела… но двадцатилетний гормональный фон графа Толстого работал как ядерный реактор. Ни одышки, ни боли в спине, ни привычной усталости мужика на шестом десятке. Я снова был молод, силён и хотел жить так, будто завтра не существует.

Твою мать, как же все-таки тесны эти замшевые панталоны!

В дом на Гороховой мы ввалились, едва не снеся с петель дубовую дверь. Сонная горничная со свечой шарахнулась в сторону, получив от хозяйки короткий приказ исчезнуть.

Ииии… Понеслось!

* * *

Проснулся я от луча солнца, бившего прямо в лицо. Голова раскалывалась так, словно внутри черепа бригада таджиков вела капитальный ремонт с перфоратором. Тело ломило от притяной истомы. Хорошо… только вот не выспался.

Разлепил глаза. Потолок незнакомый: лепнина, розочки, Купидоны. Амурчики были голые и целились из луков во все стороны, очевидно, символизируя любовь. Кажется, вчера они попали в нас. Три раза.

Повернул голову. На соседней подушке разметались по шёлку тёмные локоны. Луиза. Память услужливо подкинула рваные фрагменты: карета, лестница, смех, расшнурованный корсет, звон опрокинутого бокала. Дальше мозаика складывалась в бодрое кино категории «18+»

Ну что, мы с Федькой оказались на высоте. Впрочем, в двадцать один год тело редко подводит. Это в пятьдесят три перед кувырками в постели приходится вести долгие переговоры с поясницей и уточнять настроение Поплавского-младшего.

Луиза шевельнулась и открыла глаза. Секунду смотрела на меня, возвращаясь в реальность. Вернулась.

— Ах, граф… — она натянула простыню до подбородка.