На столе тускло горел масляный фонарь, легла колода карт, булькнул по кружкам крепчайший ямайский ром. Атмосфера царила расслабленная. Мажоры предвкушали легкую игру, выпивку и романтические байки о заморских странах.

Тут я включил режим «бывалого». Сдал карты, пригубил ром и тяжело, сокрушенно вздохнул.

— Видали, господа, как мы намедни тухлую капусту за борт метали? — бросил я как бы между делом, разглядывая свои карты.

— Видали, Фёдор Иванович. Смердело изрядно, — поморщился изнеженный Ливен.

— Смердело — это полбеды. Беда в том, что другой-то капусты у нас нет. И Крузенштерн новую закупать не стал. Сказал, дескать, не сезон, сгниет в тропиках.

Кавалеры непонимающе переглянулись.

— И что с того? — пожал плечами грузный Соймонов, уже успевший захмелеть. — Подумаешь, щей не похлебаем. Переживем как-нибудь!

— Щи тут ни при чем, сударь. Средств от цинги на корабле больше нет, — я понизил голос, заставив их придвинуться ближе. — Мы идем в океан голыми руками. Знаете, что такое скорбут, господа? Это когда у тебя сначала чернеют и опухают десны. Потом зубы начинают шататься и выпадать прямо в ладонь, стоит только сухарь куснуть. А потом отваливаются куски гниющего заживо мяса. И воняет от человека так, что его в лазарет не пускают. Оставляют на палубе помирать, чтоб остальных миазмами не заразил.

Ливен побледнел. Соймонов нервно сглотнул, отодвинув от себя кружку с ромом.

— Но цинга — это если сильно повезет, — философски продолжил я, тасуя колоду. — Если не повезет, дойдем до экватора. Жара такая, что смола в пазах кипит. Вода в бочках тухнет, заводится в ней мелкий такой, незаметный глазу червь. Выпьешь кружечку — и начнется кровавый понос. Или тропическая лихорадка. А если, не дай бог, за борт упадешь — там акулы. Твари размером с нашу шлюпку. Откусывают ногу играючи, вместе с костью.

В каюте повисла тяжелая тишина. Пудель Ухтомского тихо заскулил, словно почувствовав приближение проблем.

— Но самое интересное начнется на островах, — я добивал их психику методично, вспоминая все просмотренные в девяностые кассеты с документалками. — Полинезия. Дикари. Вы слышали, что стало с великим капитаном Куком? А с Лаперузом?

— И… и что с ними стало? — дрогнувшим голосом спросил Соймонов. На его пухлом лбу выступила обильная испарина.

— Сожрали, — буднично констатировал я. — Туземцы на Нуку-Хиве, куда мы держим путь, очень уважают белое мясо. У них там специальные земляные печи. Выкапывают яму, кладут раскаленные камни, оборачивают человека в банановые листья… и запекают. Особенно они любят в меру упитанных, с нежной кожей. Мясо тогда мягкое, сочное…

Я сделал паузу и очень выразительно, с ног до головы, оглядел пухлого Соймонова.

Тот пошел нездоровыми пятнами. Дыхание его участилось, глаза округлились от первобытного ужаса. Психика тепличного столичного мальчика лопнула с оглушительным треском. Ордена, слава и экзотика мгновенно померкли перед перспективой стать печеным окороком на туземном празднике.

— Вы… вы преувеличиваете, граф. Дикари, конечно, дикари, но…

— Преувеличиваю? — я наклонился ближе. — Спросите у тех, кто вернулся из предыдущих экспедиций. Например, из экспедиции Лаперуза.

Ухтомский первым отвёл взгляд. Козицкий побледнел. Все знали, что Лаперуз исчез вместе с кораблем, и судьба его была неизвестна.

Через несколько секунд Соймонов уже тяжело дышал, а Ливен начал ёрзать на стуле.

— Мне… мне дурно, — Соймонов тяжело поднялся, цепляясь за край стола. — Здешний климат определенно вредит моему здоровью, — Ливен тоже вскочил, белый как мел. Его руки откровенно тряслись.

— Мужайтесь, господа, — я участливо заглянул им в глаза.