— Фёдор… граф… — пролепетал Ухтомский, едва не плача от нахлынувшего облегчения. — Я век не забуду…

— Но есть одно малюсенькое условие, — мой голос лязгнул металлом, разом обрывая их восторги. — Завтра утром вас, господа, на этом корабле быть не должно. И вашей псины — тоже.

Пудель под лавкой испуганно тявкнул.

— Вы прямо сейчас идете к Николаю Петровичу, — чеканя каждое слово, продолжил я. — И заявляете, что морская жизнь не для вас. Что вы страсть как желаете остаться в просвещенной Европе для изучения изящных искусств. Утром вы сходите на берег Копенгагена со всем своим багажом. Иначе склеенные векселя завтра же уйдут в полк и вашим семьям в Петербург. Я ясно излагаю?

Выбор между публичным позором, пулей в лоб и веселой жизнью в Европе был очевиден.

— Да! Да, разумеется! — Козицкий вскочил, горячо пожимая мне руку. — Искусства! Европа! Мы всё поняли, Фёдор Иванович! Спаситель вы наш!

Они вымелись из каюты быстрее, чем убегали испуганные цингой Соймонов и Ливен. Ухтомский даже пуделя подхватил на руки, чтобы тот не путался под ногами.

Второй этап оптимизации завершился полным триумфом. Четыре дефицитных места на корабле были свободны.

Я повернулся к единственному препятствию, отделявшему меня от абсолютной победы. Тургенев мирно пускал слюни на зеленое сукно, посапывая во сне в обнимку с пустой бутылкой из-под рома.

«Ну что ж, — подумал я, присаживаясь рядом и грубо тряся его за плечо. — Пора готовить нашу торпеду к запуску».

— Вальдема-ар! Подъем, труба зовет — ласково произнес я, похлопав его по щеке.

Он замычал, попытался отмахнуться, но я бесцеремонно вздернул его за воротник и плеснул в кружку остатки пойла. — Пей.

Тургенев на автомате глотнул, закашлялся и наконец разлепил мутные глаза.

— А? Где все? — он непонимающе оглядел пустую каюту.

— Сбежали, Володя, — я сокрушенно покачал головой, усаживаясь напротив. — Испугались моря. Струсили. Маменькины сынки. Но ты ведь не такой, верно? Ты кремень. Настоящая дворянская честь, белая кость!

Ямайский ром и дешевая лесть ударили в голову безотказным коктейлем. Тургенев приосанился, попытался сфокусировать на мне мутный взгляд и пьяно ударил себя кулаком во впалую грудь.

— Я⁈ Да я… Я никого не боюсь, Фёдор! Ни черта, ни дьявола!

— Верю, брат. Вижу, — я проникновенно заглянул ему в глаза. — Только вот знаешь, что обидно? Мы, дворяне, элита империи, а нами на этом корыте помыкают, как матросней. Эти флотские совсем берега попутали.

Тургенев нахмурился, пытаясь уловить мысль.

— Взять хотя бы старпома, Ратманова, — я закинул крючок. — Ходит гоголем, на всех орет. Резанов, уж на что посланник, а и тот ему слова поперек сказать боится! А ведь кто такой Ратманов по сути? Моряк. Водила. Наняли его благородных господ через лужу перевезти, а он возомнил о себе невесть что. Тебя тоже недобрым словом поминал…

Глаза Тургенева мгновенно прояснились. Он медленно поставил кружку.

— Что… что он сказал?

— Козлы, говорил, все эти посольские кавалеры. Так и сказал, честное благородное слово!

Глаза «торпеды» начали наливаться дворянским праведным гневом.

— Я вот смотрю на тебя, Вальдемар, и думаю: а слабо тебе пойти и прямо в лицо ему правду бросить? Поставить зарвавшегося лакея на место? Сказать ему: «Сударь, вы всего лишь рыжий извозчик. И ваше место — на козлах». А? Или тоже спасуешь, как Николай Петрович?

Слово «слабо» для пьяного Тургенева работало надежнее ядерного детонатора.