— Мужайтесь, господа, — я участливо заглянул им в глаза. — Геройство — это не только с шашкой наголо бегать. Истинное мужество — вовремя осознать слабость своего организма и не стать обузой для экспедиции. Никто вас не осудит, если вы останетесь в цивилизованной Дании. Лечиться.

Этого оказалось достаточно. Сломленные Соймонов и Ливен, едва не сбив друг друга в дверях, рванули из каюты. Я точно знал их маршрут: прямо к Резанову, в слезах умолять списать их на берег по причине внезапно открывшейся телесной немощи. Посланник с удовольствием разыграет благородство и отпустит «болящих», сохранив и свое, и их лицо.

Два дефицитных места на корабле только что освободились. Первый этап «оптимизации» прошел безупречно.

Проводив беглецов взглядом, я неспешно собрал со стола брошенные ими карты и плотоядно посмотрел на оставшуюся троицу. Козицкий, Ухтомский и Тургенев пока держались, хотя и сидели притихшие.

— Что ж, господа, — я ласково улыбнулся, а мой большой палец привычно лег на рубашку верхней карты, нащупывая крошечный металлический шип на перстне. — Слабые духом нас покинули. Продолжим игру? Ставки повышаются.

Дверь за малодушными беглецами скрипнула и плотно закрылась. Я перевел взгляд на оставшуюся троицу.

Тургенев к этому моменту уже окончательно потерял связь с реальностью. Он самозабвенно уничтожал ямайский ром, стеклянным взором наблюдая за пламенем фонаря. Я мысленно поставил на нем галочку — этот дозреет чуть позже. Моей главной целью сейчас были азартные и горячие Козицкий с князем Ухтомским.

Игра в макао возобновилась, но градус напряжения за столом взлетел до небес. Я отключил режим добродушного соседа и превратился в профессионального каталу из девяностых. Благо, хмель надежно притупил бдительность юных аристократов.

Мой большой палец привычно заскользил по рубашкам колоды. Крошечный, невидимый глазу металлический шип на перстне аккуратно царапал картон, помечая девятки и восьмерки. Карты ложились на сукно легко и послушно.

Наличные деньги у кавалеров закончились минут через сорок. Серебряные пиастры и золотые империалы перекочевали на мою половину стола. Но дворянский гонор и слепой азарт — страшная смесь.

— Отыграемся! — хрипло выдохнул Козицкий, расстегивая ворот мундира. — Безусловно, — я вежливо кивнул. — Наличных нет? Пустяки. Мы же благородные люди, господа. Пишите векселя. Слово чести — крепче стали.

Я пододвинул им бумагу и чернильницу.

Снежный ком покатился с горы. Долговые расписки ложились на стол одна за другой. Суммы росли в геометрической прогрессии. Хмель выветривался, сменяясь липким, холодным потом, но остановиться они уже не могли.

Раздача. Вскрытие.

— Девятка, — спокойно произнес я, переворачивая карты. — Банк мой.

Ухтомский глухо застонал и закрыл лицо руками. Козицкий сидел белый как мел, глядя на пустую столешницу.

Я быстро прикинул в уме сумму написанных ими векселей. Цифра получалась астрономическая — больше их годового содержания. В девятнадцатом веке карточный долг чести — это вам не банковский кредит в моем времени. Коллекторов тут не присылают. Тут либо плати, либо немедленно стреляйся, иначе — позор на всю жизнь, сломанная карьера и отлучение от приличного общества.

Юноши были раздавлены. Они только что проиграли не только деньги, но и собственные жизни.

Я неторопливо собрал со стола стопку их расписок. Выдержал долгую, звенящую паузу, наслаждаясь их животным ужасом.

А затем картинно, с громким треском, разорвал пачку векселей пополам.

Козицкий вздрогнул. Ухтомский убрал руки от лица, не веря собственным глазам.

— Мы же свои люди, господа, — я миролюбиво улыбнулся и бросил обрывки бумаги на пол.