Марьян слушал, кивал головой, поддакивал, уверял, что все, что она решит, будет самым разумным, однако Анна не могла избавиться от чувства, что все время он думал о чем-то другом. Когда в конце аллеи показалось розовое платьице Литуни, он быстро встал и заявил, что договорился с прелатом поиграть в шахматы.

Анна, оставшись с девочкой одна, прижималась к ее розовому платьицу так сильно, чтобы вытереть слезы и суметь показать своему сокровищу ясные и улыбающиеся глаза.

Так день за днем проходил ее отпуск. Это не был отдых для нервов Анны, и напрасно она старалась избавиться от мучительного чувства какой-то бесцельности — бесцельности своей такой ясной до сего времени жизни. Она пыталась на первое место поставить Литуню и заботы о ней, но, вероятно, была еще слишком молода, чтобы отказаться от самой себя. Ее занимали мысли о себе, а значит, и о человеке, который, как говорил Костшева, займет центральное место в ее существовании. Мог ли им быть Марьян?

В Варшаву возвращались вместе, но Анна чувствовала, что каждый из них страдает от своего одиночества. Литуня неподвижно сидела у окна, пока не утомилась, и заснула тут же, закутанная пледом. Тогда только Марьян отозвался первый раз:

— Не знаю, не понимаю своей ситуации, — говорил он вполголоса, наклонившись к Анне. — Мне кажется, что я представляю для вас, для тебя и для твоего ребенка, какое-то препятствие.

Она ничего не ответила, а он добавил:

— Это мучает меня.

Как бы ей хотелось сказать ему сейчас, что это действительно так, что это его собственная вина, потому что он такой, какой он есть, что ему нужно принять на себя ответственность за их счастье и за это счастье бороться, что его святая обязанность — заслужить доверие Литуни, что он уже не одинокий, кому можно ограничиваться созерцанием собственных абстракций, ненужных, да, именно ненужных, неважных и вредных. Что ему, что им до тех бесплодных разглагольствований. И чего стоит его непродуктивный, плавящийся в самоанализе разум!

Она не отозвалась, однако, ни словом.

Правда, когда-то в первые дни их знакомства она сама была ослеплена, очарована этой его удивительной интеллигентностью. Может, это и непоследовательно с ее стороны, но сейчас ей хотелось бы, чтобы он был обыкновенным серым человеком, чувствующим, мыслящим и просто работающим.

Он любил ее, и это не подлежало сомнению, но он мучился из-за того, что эта любовь требовала от него определенных, хотя и незначительных жертв, и прежде всего завоевания сердца маленького человека.

Варшава встретила их духотой плавившихся на солнце улиц. Насыщенный пылью воздух был тяжелым, от стен полыхало жаром, а из ворот тянуло сыростью.

Марьян никак не мог найти такси и поручил эту заботу носильщику. Вечер Анна провела за наведением порядка в своей квартире и устройством места для Литуни. Это так заняло ее внимание, что она даже не заметила отсутствия Марьяна; только когда ребенок уснул, она поднялась по лестнице и постучала в его дверь.

В шляпе и перчатках, так же как приехал с вокзала, он сидел на краю софы. На полу стояли нераспакованные чемоданы.

— Марьян, что с тобой? — испугалась она.

— Ничего, родная… Неврастения.

— Любимый, — она прижала его голову к груди, — нельзя тебе грустить. Я знаю, что моя любовь — это еще не все для тебя, но ты обижаешь ее своей грустью.

— Это правда, — печально подтвердил он.

— Нет, неправда, — рассмеялась она, притворяясь веселой, — я тебя понимаю и люблю. Знаешь что? Пойдем на ужин в «Оазит»!

— А Литуня?

— Уже спит.

— А это не опасно, оставлять ее одну?

Анну растрогала его забота о Литуне, и, хотя где-то внутри у нее пробуждались сомнения в искренности его внимания, она старалась скрыть это не только от него, но даже от себя.